Николай Сизов – Трудные годы (страница 94)

Выехал он из Крутоярова на рассвете. Все еще спали, когда глуховатый рокот его мотоцикла разбудил предутреннюю тишину деревни, разостлал шлейф голубоватого дыма по улице и красной тающей точкой скрылся на шоссе.

Мимо проносились деревни, поля, перелески. Отченаш зорко всматривался в дорогу, залихватски, на крутом крене обходил попутные и встречные машины. Он наслаждался и этим стремительным движением, и теплым солнечным утром, и мыслью о предстоящей встрече с Настей. То, что эта встреча состоится, он не сомневался. К полудню он был уже в Туле, потом миновал Щекино, Сталиногорск. Отсюда, как он узнал, до Серебряных прудов каких-нибудь семьдесят — восемьдесят километров. Для «Явы», ровно посапывающей мощным мотором, это, конечно, пустяк. В Донском, на автостанции, он заправил его горючим, зашел в шахтерское кафе, закусил и двинулся дальше.

…Село Приозерное показалось внезапно, за раскинувшейся по обе стороны дороги березовой рощей. Остановившись на окраине, Отченаш в бортовые зеркала мотоцикла оглядел себя. Лицо было в пыли, волосы — сплошная путаница, будто колтун в них завелся, на рубашке, на комбинезоне тоже пыль — следы дальнего пути.

— Хорош, ничего не скажешь, — проговорил он расстроенно.

Долго и старательно приводил себя в порядок и затем на малой скорости двинулся по улице.

Какой-то мальчуган, попавшийся ему навстречу, объяснил, где, в каком переулке свернуть, чтобы попасть на молочнотоварную ферму.

Вот наконец и цель его путешествия. Приземистое, из красного кирпича здание стояло поодаль от деревни, расположат на небольшом взгорье. Сзади виднелась силосная башня, несколько складских помещений, угадывались разгороженные луговые делянки.

— Ну, чем ты меня порадуешь, судьба-лиходейка, — шутливо проговорил Иван про себя, ставя на «мертвую точку» мотоцикл около калитки ограждающего ферму забора.

В раскрытых воротах фермы стояла пожилая полная женщина. Она обтирала белым с красными разводами полотенцем руки и пытливо вглядывалась в направляющегося к ней Отченаша.

— Вам кого, товарищ?

— Мне бы надо… Уфимцеву Настю.

— Уфимцеву? — женщина опять пристально и уже с некоторым недоумением посмотрела на Ивана.

— Настя-то у нас есть, только не Уфимцева.

— Ну, она же Степина. Так, кажется?

— Да. Степина. Подождите минуточку, я покличу ее.

Женщина вернулась в помещение, и было слышно, как она кричит там:

— Настя, а Настя, выйди-ка на улицу. Тебя какой-то приезжий спрашивает.

Отченаш от нечего делать механически сорвал несколько веток метлицы. Были они высоки и крупны, верхушки их были тяжелыми и пушистыми.

«Видимо, неплохие земли здесь», — подумалось Ивану. Но подумал он об этом вскользь, мысли были заняты одним: что-то его ждет? Как его встретят и чем кончится вся эта история?

— Вы ко мне?

Отченаш встрепенулся, поднял голову. Перед ним стояла молодая женщина в белом переднике. Да, это была она, Настя. Ивану не надо было никаких доказательств, он узнал бы ее из тысячи. Копна золотисто-ржаных волос, туго стянутых косынкой, серые, удивленные глаза, мягкий овал лица с робкой, чуть застенчивой улыбкой.

— Да, я к вам, — хрипловато ответил Иван.

— Вы, наверное, из газеты?

Отченаш вздохнул:

— Не совсем так, но органы печати имеют прямое отношение к нашей встрече. Может, где-нибудь сядем? — робко предложил он.

— Пройдемте вот туда, в беседку, — показала Настя на не замеченный Иваном затейливый деревянный грибок, что стоял чуть в стороне. Вокруг грибка ровным шестиугольником были поставлены скамейки из струганых вершковых досок.

Шли молча. Настя впереди, Иван чуть сзади. Он смотрел на ладную фигуру Насти, на ее стройные ноги в резиновых сапожках и думал о том, что судьба все же сыграла с ним злую шутку. Ну почему надо было забросить его в тот Ветлужский Приозерск, а не сюда?

— Так, я вас слушаю, — проговорила Настя, усаживаясь на скамейку.

Отченаш вытащил из внутреннего кармана комбинезона конверт, достал из него аккуратно согнутый портрет, когда-то вырезанный из «Огонька», и показал Насте.

Та взяла ветхий листок в руки, долго смотрела на него и, улыбнувшись, проговорила:

— Молоденькая еще была. Но личность свою удостоверяю. — Потом, вопросительно посмотрев на Ивана, настороженно спросила: — Но я не понимаю…

— Сейчас вы все поймете. Только прошу выслушать меня. Несколько лет назад ехал я из Владивостока в Москву. Да, между прочим, меня зовут Иван, Иван Андреевич, фамилия Отченаш. Чудная фамилия, верно? Ну, да это я объясню в дальнейшем, если, конечно, будет необходимо. Работаю в колхозе «Луч». Заведую фермой.

— Так вы что, опыт перенимать приехали? Ничего такого особенного у нас пока не увидите.

— Нет, не за опытом я. Да и ферма-то у меня птичья. Гуси там, утки самых разнообразных пород.

— Тогда совсем ничего не понимаю.

— Несколько минут терпения. Так вот, еду, демобилизовался после службы на флоте. Прикидываю, куда стопы направить. Родителей у меня нема, в детском доме рос. На какой-то станции вышел прогуляться, в киоске журнал к окну приставлен. С вашим портретом. Купил я этот журнальчик и скорей в вагон. Все страницы от строчки до строчки изучил, однако ничего, кроме скупой подписи под снимком: Настя Уфимцева из Приозерья. Фотоэтюд. Ничего себе этюд. Ни адреса точного, ни района. Стал я наводить справки. Оказалось, что деревень и сел с такими или похожими наименованиями — десятки. С месяц так рыскал в поисках Приозерья, где проживает Настя Уфимцева, то есть вы. Мыкался то туда, то сюда. Ну, а потом устроился недалеко от Приозерска, что под Ветлужском. Ферму организовал. У меня сызмальства была любовь к птице. Вас же продолжал искать. За газетами, журналами следил, все отчеты о собраниях, слетах передовиков изучал, среди ораторов вас выискивал. Однажды за какой-то машиной километров десять гнался — показалось мне, что вас в ней увидел. Ошибка вышла. Одним словом, оказались вы, Настя, для моей личности таинственной невидимкой.

— Ну, а как же теперь-то разыскали? — спросила Настя, и удивленная, и заинтересованная рассказом.

— Его величество случай! Я всегда верил, убежден был, что он подвернется. Вот только, кажется, поздновато подвернулся-то. А помогла опять-таки пресса. Был я на днях в Приозерске, у киоска остановился и вижу, ваша, рязанская газета. Купил. А когда развернул, будто током меня ударило. Почти целая полоса о вашей ферме и фото… Правда, фамилия у товарища Уфимцевой уже несколько иная…

Настя, чуть улыбнувшись, объяснила:

— У нас так водится, или мужнину брать, или двойную.

— И кто же он, этот счастливец? А, впрочем, извините, какое я имею право…

— Нет, почему же? Секрета тут нет. Наш, деревенский. Механик.

— Так я и знал. Везет этим охламонам — механизаторам. Самых лучших девчат хватают. Ничего не сделаешь, самая теперь почетная должность на селе. Завидую им, чертям.

Настя подняла голову и посмотрела на собеседника. Рядом с ней сидел рослый, крепкий парень. Упрямый подбородок, черные усы, черные глаза с каким-то мягким, но усмешливым взглядом.

— Я чувствовал, что судьба мне обязательно свинью подложит. Так оно и вышло. А как я искал вас, как искал. Все эти годы.

Иван смотрел на Настю обреченно, в его глазах было столько горечи, что Настя не выдержала и легонько тронула его за руку.

— Чем же это я вас так присушила?

Отченаш взял руки Насти в свои, ощутил ее пульсирующее волнительное тепло и глухо проговорил:

— И все равно спасибо вам.

— За что же?

— За то, что вы есть. И что вы такая.

Настя пожала плечами:

— Ну что ж. Спасибо и вам. Я желаю вам счастья.

— А можно, я вам напишу?

Настя, высвободив руки, удивленно посмотрела на него:

— О чем? И зачем?

Эти слова отрезвили порыв моряка, и мысль, ясная, четкая, разящая, как сталь, — что Настя потеряна для него, потеряна навсегда, с новой силой ударила по сердцу.

— Да, понимаю, понимаю, — глухо проговорил он. — Вот ведь как бывает. И нашел, и потерял.

Вздохнула и Настя.

— Да, значит, не судьба.

Они молча дошли до распахнутых ворот фермы. Настя подала ему руку, он бережно, легонько пожал ее, хотел что-то сказать, но только махнул рукой и пошел к калитке.

Настя долго смотрела ему вслед и пожалела, что была очень уж холодна и неприветлива с этим человеком, пришло ощущение непонятной, тревожащей потери. «Остановить его надо, сказать что-то», — подумалось ей. И она негромко, надеясь, что он не услышит, а втайне боясь этого, крикнула:

— Моряк, а моряк…

Иван повернулся на ее голос:

— А вот я, может, и напишу.