Николай Сизов – Трудные годы (страница 93)

Из правления вышли все вместе. Прощаясь, Курганов еще раз пристально посмотрел на серое, морщинистое лицо парторга Березовки, и сердце его сжалось в тревожном предчувствии.

Глава 3

ОТЧАЯННЫЙ ВОЯЖ

Таким сияюще-радостным, возбужденным своего заведующего птицефермой Ивана Отченаша Василий Васильевич Морозов не видел ни разу. Это удивило, озадачило его и обеспокоило. Неужели случилось то, о чем он нередко думал, чего постоянно ждал в тревоге. Председатель «Луча» опасался, что рано или поздно моряк покинет их Крутоярово и исчезнет так же неожиданно, как и появился. Сколько уж времени обитает здесь Иван Отченаш, а корней так и не пустил. А раз так, то любой попутный ветер может унести его, будто перекати-поле. Дело любит? Так он такое дело где угодно найдет, его любой колхоз и совхоз с распростертыми руками возьмет.

Отченаш, с трудом сдерживая широкую бесшабашную улыбку, проговорил:

— Поговорить надо, Василий Васильевич.

Морозов, искоса посмотрев на него, сдержанно, чтобы не выдать беспокойства, пригласил:

— Присаживайся, Ваня. Что у тебя?

Иван положил перед Морозовым рязанскую областную газету.

— Разверните. На второй странице.

— Какой-нибудь ценный опыт? Используем и учтем.

— О Насте там пишут. Понимаете, Василий Васильевич, о Насте. Я как прочел, так и обомлел. Ведь думал, уже все, потерян след, а оказывается, она совсем неподалеку. Надо же такому случиться.

У Василия Васильевича еще тревожнее заныло сердце.

— О чем ты, Иван? Что-то не пойму.

— Да вы посмотрите статью. И снимок. Видите?

Морозов скользнул взглядом по странице. В середине полосы было помещено фото. Пятеро женщин разных возрастов, все в белых передниках, чуть испуганно и недоуменно смотрели со снимка. Видно, очень спешил фотограф, коль не смог дождаться, когда успокоятся прославленные доярки. Под снимком мелким шрифтом пояснялось:

«Этот небольшой дружный коллектив животноводческой фермы колхоза «Приозерный» возглавляет зоотехник Настасья Уфимцева-Степина.

— Теперь-то уж я найду ее, теперь она от меня не скроется. И как это я тогда обмишурился? Почему на Рязанщину не подался?

Морозов хорошо знал эту историю. Знал не только он, а и весь колхоз. И хотя по-доброму, но постоянно крутоярцы подшучивали над Иваном. Особенно женская половина села. Вот и сейчас, когда он шел в правление, стайка женщин, толпившаяся у колодца, не преминула обсудить его.

— Парню далеко за тридцать, а все в холостяках ходит.

— Ну, а как же, он все еще свою Настю ждет.

— Да что, у нас разве девки хуже?

— Хуже не хуже, а вот присох, и все.

— Шалопутный какой-то.

— А может, он того, без мужского достоинства? — предположила бойкая молодуха.

Ее подружка со смешком возразила:

— Ну да, как бы не так. Попробуй сходи ночью на птичник.

— А ты что, наведывалась?

— Зачем это мне? У меня свой мужик ладный.

Пожилая, рассудительная собеседница усовестила их:

— Зря вы так на Ивана. Он не из таких. Другой бы на его месте ни одной девке, да и молодой бабе, проходу не давал, а этот держит себя справно.

— Вот я и говорю — шалопутный.

В кабинете председателя колхоза шел свой разговор.

— А какая она, неуловимая-то твоя? — спросил Морозов.

— Да вот же, вот, в середине.

— Эта? Ничего. Симпатичная. Только ведь Уфимцева-Степина она. Усек?

— Догадываюсь. Там разберусь, что к чему.

Морозов отодвинул газету и поглядел на Ивана.

— Неужели поедешь?

— Обязательно.

— При здравом уме и твердой памяти решил-то?

— Да я же сколько лет ее искал. А сейчас, когда есть координаты…

Морозов, сверля моряка взглядом, глуховато спросил:

— Ваня, давай как на духу. Податься от нас решил? Так скажи прямо, не томи душу.

Отченаш с обидой ответил:

— Зря вы так, Василий Васильевич. Не о том речь. Поехать хочу в это самое Приозерное. Чтобы разведать ситуацию.

Морозов тяжко вздохнул:

— Время-то, Иван, уж больно неподходящее. Лето к концу идет, к уборке готовимся. А у тебя в твоей гусино-утиной братии молодняк подрастает. На крыло встает. Как без тебя-то они?

— Да я за два-три дня обернусь.

— А управишься?

— Думаю, что да.

— Ну что же с тобой делать. Поезжай. Только смотри там в оба, Иван Андреевич. Двойная фамилия-то. Так что учитывай ситуацию. Могут ведь и бока намять.

— Эх, Василий Васильевич. Не этого я опасаюсь. Боюсь, что ушел мой экспресс.

— Ну а я о чем?

— Но все-таки попробую. А может, ее величество судьба за меня? Так что завтра утречком я двинусь. На ферме будет все в ажуре, девчатам оставлю полную инструкцию. Но к вам есть еще одна просьба. Узнал я, что Болотовский лесозавод наладил выпуск арболитовых плит. Легкие, прочные, с малой теплопроводностью. Для расширения птичника они очень подойдут. Письмо ваше с бухгалтером нужно. Как вернусь — наведаюсь в Болотово.

Морозов одобрил:

— Ты это правильно сообразил. Подготовим петицию по всей форме. В Рязань-то поедешь на своем драндулете? Может, лучше машину снарядить?

— «Ява пятьдесят шесть» — не драндулет.

— Допустим. Но как же ты повезешь на нем свою царевну Несмеяну, если вдруг она согласится? Удобств ведь, как сам знаешь, там маловато. Подумай, Андреич. По-моему, как-то не авторитетно, не солидно получится. Чего это нам перед рязанцами скромничать? А вдруг вдвоем возвращаться придется? Чем черт не шутит.

— На руках понесу, лишь бы согласилась.

Морозов усмехнулся, покачал головой.

— Хороший ты парень, Отченаш, а все-таки чокнутый малость.

— Это от бога, Василий Васильевич. Мне и в детдоме, и в школе, и на службе говорили, что какие-то шарики-ролики в моем черепке вразнобой шуруют. Но, по совести говоря, я-то не жалуюсь на них, пусть себе крутятся, как запущены.

Но Василия Васильевича все еще не оставляла прежняя мысль, как бы моряк не застрял там около недосягаемой Насти Уфимцевой. И, глуша просительные нотки в голосе, Морозов проговорил:

— Ты, Ваня, только не поддавайся там ни на какие соблазны. Если у нас чего-то тебе недостает — скажи. Обмозгуем. Изыщем. Решим.

— Об этом, Василий Васильевич, не беспокойтесь. Я ведь к вашему Крутоярову душой и телом прирос. Вот только Настюшка занозой сердце колет. Сам понимаю, что, может, даже глупо все это, ведь видел-то я лишь портрет в журнале. А мысль не оставляет, точит и точит, как жужель. Все о ней и о ней. Потому и еду — то ли судьбу свою найду, то ли освобожусь от этой напасти. А в общем, была не была. Где наша морская душа не тонула и не выныривала.