Николай Сизов – Трудные годы (страница 145)
Рощин не ожидал этого и осекшимся голосом провозгласил:
— Кто за предложение, чтобы, значит, освободить товарища Курганова от обязанностей первого секретаря парткома — поднимите руки.
Посмотрев в зал, уже звонче объявил:
— Таковых нет. А теперь кто за то, чтобы просить обком партии оставить товарища Курганова на занимаемом посту? Такие предложения вносились многими. Голосуем. Абсолютное большинство.
Так закончилось это заседание партийного комитета Приозерского совхозно-колхозного управления.
Но народ из парткома еще не выходил. Шел оживленный разговор. Одна группа шумела на директора и парторга Приозерского отделения «Сельхозтехники». Березовцы возмущались задержками с вывозкой удобрений.
— Уж если кого снимать надо, так это ваших помощников, ответственных за эти дела, — говорил Озеров, обращаясь к Гаранину под дружный, но далеко не добрый смех всех присутствующих.
Другая группа участников заседания окружила начальника недавно созданного специализированного строительно-монтажного управления для строительства в колхозах и совхозах. Всем хотелось знать, когда оно начнет разворачивать свою деятельность. Очень уж велика нужда в его помощи. А Отченаш и Морозов толковали с Кургановым и Гараниным по поводу Крутояровских плавней. В дела межколхозного комбината Заградин вмешал важные московские организации, и оттуда уже приезжали ответственные представители. Но Отченаш опасался, как бы вновь не застопорилось дело из-за болезни Заградина.
Мыловаров же постоял некоторое время, послушал и, ни с кем не попрощавшись, незаметно вышел и медленно направился к стоявшей невдалеке машине. Когда Курганов и Гаранин спохватились, Мыловарова уже не было.
Глава 18
ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ МАКАРА ФОМИЧА
Макар Фомич Беда чувствовал, как с каждым днем убывают его силы, понимал, что жить ему осталось немного. И все же его старое изношенное сердце еще билось, и Макар Фомич считал каждый новый день дорогим подарком. Вот пролетел еще один год, тоже хлопотный и беспокойный, хотя и не столь тяжелый, как предыдущий, когда так намучились с уборкой хлебов из-за сплошного ненастья. Нет, все же этот год был полегче, с урожаем получилось чуть лучше. И убрали без особых потерь, и с государством рассчитались вовремя. В минуты, когда с сердцем немного легчало, Макар Фомич говорил себе со слабой надеждой:
— Может, еще годик-другой протяну? Хорошо бы.
Но в начале октября Фомичу сделалось совсем худо, и он слег. Ни уколы, ни разные мудреные таблетки и микстуры, что ему прописывали врачи, не помогали, и Фомич чувствовал, что усилия эти бесполезны. Только чтобы не обижать медиков, он аккуратно исполнял все их советы и рекомендации. Сегодня он не сомкнул глаз ни на минуту и чувствовал, что прошедшая ночь не прибавила ему сил, а, наоборот, унесла какую-то их часть с собой.
— Пожалуй, пора, а то не успею, — проговорил Фомич и с трудом поднял с кровати пожелтевшие исхудавшие ноги.
Жена, спавшая чутко, сразу приподнялась:
— Фомич, Фомич, что ты там? Может, подать чего?
— Нет, нет, ничего. Ты того, спи, старая.
— А ты-то чего шебуршишься? Уснуть постарайся.
— В поля схожу.
— В какие еще поля? Врачи и по избе-то запретили ходить. Надо же что придумал.
— Ты, Прасковья, уймись и не перечь. Пойду я. — Сказал это с трудом, но твердо, и Прасковья поняла, что пересилить старика не сможет.
«Пусть сходит к околице, подышит. Может, и полегчает», — подумалось ей.
Макар Фомич собирался долго, медленно. Надел полушубок, валенки с галошами, свой видавший виды треух и тихо вышел в сени. Здесь он постоял немного, прислонившись к косяку, чтобы отдышаться, затем, открыв щеколду, выбрался на крыльцо. Солнца еще не было видно, но его первые робкие лучи уже подкрасили сумрачную кромку неба, и скоро она малиново заалела над Дальними Буграми. Наконец затуманенный тучами диск медленно выплыл из-за горизонта, высветлил лесные прогалины, опустевшие уже поля, прибавил багрянца поредевшей, трепещущей листве дубов и кленов.
В мелколесье, что подступало к окраине Березовки, Фомич постоял малость, привлеченный стрекотанием непоседливой сойки, сновавшей меж деревьев. «Вишь, как мечется, поди, запасы на зиму собирает. Молодец, пичуга». Вдалеке на чернотравье промелькнул белый пушистый комок. Фомич ухмыльнулся: «Косой тоже не дремлет. Шубу-то загодя на зимнюю заменил».
Одобрив хлопоты лесных обитателей, Фомич поковылял дальше, держа направление к Журавлиной косе.
Журавлиная излучина — это крутой, вздыбленный берег Славянки, как бы сторожащий противоположную, луговую пойму, через которую к Славянке мчится не менее своенравная Ваза и с ходу врезается в ее широкий поток. Между ними идет извечный спор: кто главнее. И спор этот, шумный, бурливый, далеко слышен окрест, ему чутко внимает раскинувшаяся на берегу дубовая роща. Ее густой темно-зеленый шатер летом, янтарно-золотой осенью виден отовсюду.
Любил это место Макар Фомич, с давних детских годов любил. Да и не только он. Все, или почти все, березовцы приходили сюда, чтобы полюбоваться видами родного края, послушать сварливый спор Вазы и Славянки, приходили и в радостные, и в горестные минуты.
Хоть и с трудом, но Фомич все же добрался до рощи и, стоя теперь у самого края берега и трудно и хрипло дыша, смотрел на родную округу.
Как на ладони виднелись близлежащие села и деревни — Кромы, Абросово, Шешино, Зарубино. А за ними угадывалась темная линия лесов, которые тянутся к Ракитинской гряде и, наверное, еще дальше — к Муромским и Нижегородским лесам и таежным урочищам.
Невольно вспомнились и замелькали в памяти Макара Фомича его жизненные дороги и стежки. Вспомнились далекие-далекие дни юности, незатейливые молодежные сборища в этой роще, первые робкие уединенные прогулки с Пашей, тепло ее рук и губ. А потом… окопы и теплушки гражданской войны, продотряд, рейды по Харьковщине в составе одного из эскадронов Первой Конной. А по возвращении в Березовку бурный водоворот тогдашней жизни.
Шумные, крикливые сходки в комитете бедноты, продразверстка, раздел земельных наделов березовских и окрестных богатеев и выстрелы кулацких обрезов из-за угла. Затем первый колхоз в Приозерье, первые тракторы на его полях и первые колхозные урожаи. Год от года они становились весомее, достаток и радость все ощутимее входили в дома березовцев.
Потом нагрянуло лихо войны; тяжкие мучительные месяцы немецкой оккупации. Отчаянные схватки с врагом отряда Макара Беды в окрестных лесах, потом длинный путь Макара Фомича до Берлина. А после Великой Победы надо было поднимать порушенное хозяйство Березовки, возрождать землю, с бабами, ребятишками да с несколькими израненными мужиками при чудом уцелевших пяти лошадях и одном тракторе растить хлеб. Но и это осилили. Вновь ожила Березовка, год от года набирая силы.
И во все это, в большие и малые дела Березовки были вложены кропотливый, незаметный труд Фомича, его каждодневные усилия и заботы, вся страсть его беспокойной души.
Макар Фомич недомогал уже давно, врачи сбились с ног, ремонтируя его вконец износившееся сердце. Оно то шло на поправку, начинало работать как будто исправнее, то начинало сбиваться, западать, еле-еле двигая кровь по усталым, ослабевшим сосудам.
Сегодня ночью сердце вдруг остановилось, Макар Фомич почувствовал, что задыхается. Казалось, еще одна секунда — и все будет кончено. Но вот, словно преодолев какой-то невидимый мучительный рубеж, оно медленно, с трудом осилило свою немощь, заработало вновь. Испарина покрыла лоб старика, и он, осторожно, с опаской вздохнув, подумал: «Ну, вроде пока пронесло… Только чувствую — ненадолго. Надо кончить все земное, иначе не успею…»
Приход на Журавлиную излучину было первым делом, которое он наметил из оставшихся земных забот. И был доволен, что добрался сюда, что удалось увидеть до боли родные места, поля с пожухлой стерней, на которой сверкают мириады капель холодной утренней росы, что еще раз послушал сварливый спор Вазы со Славянкой.
У него захватило дыхание, когда взгляд остановился на раскинувшейся неподалеку Березовке. Над деревней курились утренние дымки, блеклые лучи осеннего солнца серебрили влажные крыши домов, прихотливую путаницу голых ветвей на старых березах. Резвый порывистый ветер разгонял сероватые языки ночного тумана с лугов, что подступали к деревне, теребил алый флаг над зданием правления. «Вот и меня скоро не будет, а Славянка и Ваза все так же будут спорить, и все так же будет стоять Березовка», — подумалось Фомичу. От этой мысли комок подступил к горлу, и две непрошеные слезы скатились по его морщинистым щекам. «Ну-ну, чего это расхлюпался, старый», — одернул себя Фомич и стал осторожно спускаться тропой к большаку.
Дорога делила березовские поля на два обширных клина. Левый зеленел шелковистой изумрудной озимью, соседний темнел поднятой недавно зябью. Фомич остановился, долго придирчиво всматривался в густую зелень осенних всходов. Потом подошел к краю соседнего поля с поднятой зябью и взял горсть влажной земли. Ком был мягким, податливым, приятно холодил руку. «И озимь хорошая, и зябь подняли старательно, по-хозяйски. Молодец, Семеныч, следит за делом».
Ему вспомнилось, как несколько лет назад, когда Озеров только что приехал в Березовку, он настойчиво выспрашивал и Беду, и других хлеборобов о первых признаках готовности земли к пахоте, севу, о том, как определить зрелость хлебов. «Теперь он, конечно, подучен, и все же скажу ему, напомню, чтоб не запоздали со снегозадержанием, подготовки-то не вижу. Опять по снегу, по сугробам щиты-то возить будут…» — говорил сам с собой Макар Фомич, шагая по скользкой осенней дороге к Березовке. От деревни навстречу ему поспешала Прасковья.