Николай Сизов – Трудные годы (страница 146)

Еще не доходя доброй сотни шагов до мужа, она набросилась на него:

— Ты чего удумал, по полям да лугам шастать? Гляди-ко, не сидится ему дома. Скоро врач из району приедет, а он прогуливаться отправился!

Макар Фомич не обратил на нападки Прасковьи ни малейшего внимания и, легонько отстранив ее с дороги, прошел вперед. Через некоторое время остановился и, уняв одышку, проговорил:

— Зайдешь сейчас к Озерову, скажешь, что прошу заглянуть. Дочерям передай, чтобы пришли. Сегодня же! Брательнику в Зубатово тоже дай знать, и чтобы поспешил…

— Да что ты затеял-то? Зачем это всю родню кличешь? Что за радость у нас? Сам в могилу смотришь, а тоже, гляди, удумал гостей созывать!

— Потому и созываю, Паша.

Прасковья Никитична пристально посмотрела на своего старика.

— Да что ты, Фомич, в уме ли?

— Нет, нет, Прасковья, в уме и памяти я. Но конец чую. Потому и хочу проститься со всеми. По-людски проститься.

— Придет время — простишься, туда не к спеху.

— Вот оно и пришло. — И, видя, что Прасковья все еще недоверчиво отмахивается от него, раздраженно проговорил: — Ты что, старая? Понимать меня разучилась? Разве я любитель шутейничать?

Прасковья подняла глаза на мужа, увидела предельно серьезное выражение бледного лица и поняла вдруг с пронзительной ясностью, что Фомич и впрямь не шутит.

…Макар Фомич не спеша завернул на ферму, на молокозавод, прошел к мельнице. Недавно прошедшие дожди подняли уровень воды и снесли здесь часть насыпи под плотиной. Макар Фомич, подняв с переходных мостков какую-то брошенную планку, замерил снос.

— Надо сказать, чтобы не тянули с укреплением и досыпкой, — проворчал он, недовольный. — Иначе беды не оберешься.

Потом он из конца в конец прошел всю Березовку. То и дело снимал свой бараний треух, кланялся людям. На неизменные вопросы о самочувствии Фомич отвечал:

— Спасибо, скрипим пока…

Невдомек было березовцам, что прощается с ними Макар Фомич, прощается навсегда.

Придя домой, он разделся, нашел свою фронтовую металлическую расческу и привел в порядок все еще густые, но сплошь белые с желтизной волосы. Довольный тем, что удалось-таки сходить на Бугры и обойти хозяйство, с трудом улегся в постель.

В сенях послышался шум, завыли два женских пронзительных голоса, и в избу вошли обе дочери Макара Фомича со своими детьми.

Макар Фомич, крайне недовольный, выговорил им:

— Что это вы до срока голосить-то удумали? Живой я пока, живой.

На белом полотне подушки четко выделялось его восковое лицо, безжизненные пряди волос.

Слабым движением руки он подозвал дочерей и с трудом, часто останавливаясь, чтобы передохнуть, проговорил:

— Посоветовать кое-что хочу на прощанье. Тебе, Манятка, пора кончать молодиться, четвертый десяток пошел. Слышал я кое-что, да и сам замечал. Смотри, мужик твой терпеливый, но и его можно до беды довести.

Манятка вытирала платком глаза и молчала. Старшей, Груне, Фомич сказал другое:

— За Петром гляди, приложиться любит. Золотой, работящий мужик, а это зелье далеко завести может. И о меньшенькой, о Катерине, побольше заботься. Слабенькая она у вас.

Макар Фомич как-то удивительно ловко, незаметно каждой из дочерей вложил в руку по конверту.

— Ребятишкам от деда, — хмурясь, односложно объяснил он и предостерегающе поднял руку, упреждая выражение благодарности.

По деревне скоро разнесся слух, что Макар Фомич собрался умирать и прощается с односельчанами. К избе Беды гуськом пошли люди. Макар Фомич позвал Прасковью:

— Ты растрезвонила?

— Да что ты, Фомич! Передала только, кому велел.

— Передала. Видно, как передала. Где Озеров? Нина Семеновна? Бригадиров тоже не вижу.

— Забот у них, сам знаешь, сколько. Вот-вот появятся.

Пока же Макар Фомич принимал односельчан. Кое-кто пытался пошутить: что, мол, ты удумал, Фомич, — но, увидев его восковое, без кровинки лицо, сухие, узловатые руки, почти недвижно лежавшие на одеяле, умолкал.

Вскоре пришли Озеров и Нина.

— Что происходит, Макар Фомич? — обеспокоенно спросил Озеров. — Почему режим нарушаете и даже в поход ударились? А вам даже вставать категорически запрещено… И что это за разговоры в Березовке: Фомич умирает, Фомич прощается…

Макар Фомич болезненно поморщился, закашлялся. Справившись, наконец, с удушьем, ответил на упрек:

— Жить, Коля, мне действительно осталось всего ничего.

— Макар Фомич, ну что вы такое говорите! — Нина Семеновна подвинулась со стулом ближе к кровати. — Вот уж не ожидала этого от вас.

Беда закрыл глаза, долго лежал молча. Затем проговорил:

— Что же тут такого, Нина Семеновна? Все мы смертны. Поэтому послушайте, что скажу. Лен надо восстанавливать у нас. Очень хорошо родился он на наших землях. И гречку. Золотые это культуры, выгодные. Курганов с Гараниным поддержат, толковал я с ними. И еще. Намедни Морозов Василий ко мне приезжал. Коль выгорит это дело с рыбхозом на Крутояровских плавнях — вступайте в долю. Выгода будет немалая.

Макар Фомич останавливался, очень долго и трудно кашлял, потом, отдохнув немного, опять говорил обычные, но разумные вещи. Видимо, то время, что болезнь держала его в постели, он дела артельные взвесил и так и этак.

Озеров и Нина Семеновна переглядывались. Многие слова Макара Фомича были как бы итогом их собственных мыслей, а он то и дело закрывал глаза, его слабеющие руки медленно, через силу перебирали складки ворсистого одеяла.

Нина, заметив это, проговорила:

— Макару Фомичу нужно отдохнуть.

Беда протестующе приподнял руку и тихо, почти шепотом выговорил:

— Погодите. Я вам главного не сказал. Помиритесь вы, ребята. По-настоящему, а не только для людских глаз. В семьях-то всякое бывает. Жизнь прожить — не поле перейти. Хорошие вы оба, настоящие, а мучаете друг друга так, что жалость берет. Хватитесь, да поздно будет, уйдет оно, времечко-то. А мне куда спокойнее лежать будет, коль знать буду, что мир и покой в вашем доме. Нельзя под одной крышей чужими жить.

Нина и Николай молчали. Да, трудно им было что-либо ответить сейчас умирающему другу. Но оба чувствовали его глубокую правоту, понимали его боль за них, как понимали и то, что надо им найти в себе силы и перейти тот холодный рубеж, что разделял их, сделал чужими друг другу.

За окном остановилась машина, хлопнула дверца.

— Может, Михаил Сергеевич? — обеспокоенно и с надеждой спросил Беда. — Курганыча жду…

Михаил Сергеевич молча поздоровался с Озеровым, с Ниной и, взяв стул, подсел к Беде. Лицо Макара Фомича собралось в вымученную улыбку, глаза засветились влажным блеском. Ему было трудно начать говорить, и он долго собирался с силами, правой рукой слабо пожимая холодные с улицы руки гостя.

— Что же это ты, Фомич, — начал было Курганов, но Беда остановил его:

— Спасибо, Сергеич… что приехал… Боялся я… не успеешь… Спасибо…

— Ну, за что же спасибо? Как было не приехать! Не чужие ведь. Сколько вместе всего видено, были радости, были и беды… — Сказав это, Курганов замолчал.

Были радости, были и огорчения. Все было. Но не было у людей, что собрались здесь у смертного одра Макара Фомича, разноголосицы в мыслях, неверия в дело, которое делали сообща, жили трудно, но дружно, опираясь на плечо друг друга.

Собравшись, наконец, с силами, Макар Фомич проговорил:

— Да, трудненько сейчас тебе. Ничего, скоро все прояснится, Сергеич, обязательно прояснится. В партии-то вон сколько умов. Разберутся, что к чему. А теперь главное, Михаил Сергеич. Передаю тебе документ свой партийный. Как совесть моя, не замаранный он. Ты ведь знаешь. Сам передай… куда след… — Макар Фомич, с трудом приподнявшись, пошарил рукой под подушкой, достал оттуда партийный билет в красной дерматиновой обложке и передал Курганову.

— Через тебя с партией прощаюсь, — чуть слышно прошептал он.

Курганов, Озеров и Нина сидели молча, оцепенелые. Было в этом бесхитростном и удивительно простом факте рвущее душу, сжимающее сердце горе и в то же время что-то бесконечно символическое, волнующее. Коммунист в полном сознании уходил из жизни, стараясь как можно лучше закончить свои земные дела. И главным из них, из этих дел, для него было выполнить свой последний долг перед товарищами, перед партией, к которой он принадлежал всю жизнь.

Нина не выдержала и торопливо вышла в сени и там, прислонившись к стене, разрыдалась. Вслед за ней вышел и Озеров.

Макар Фомич открыл глаза, уголками губ улыбнулся Курганову и тихо проговорил:

— Пусть подойдет Прасковья.

Та подошла тут же. Макар Фомич поманил ее к себе ближе и чуть слышно проговорил:

— Ну, прощай, старая. Извиняй, коли что…