Николай Синюков – Маленькая Политика. Как заставить власть работать на себя (страница 2)

А теперь – главное. Знаете, что делал в этот момент класс, мои «единомышленники»? Все молчали, уткнувшись в парты. Ни один человек не сказал ни слова в поддержку. Это было непосредственно на уроке. А вот на перемене, когда было безопасно, почти все подошли ко мне и сказали: «Ты был абсолютно прав. Это было нечестно».

В тот день я понял: поддерживать «на перемене» – это не поддержка, это трусость. Говорить, когда безопасно, – это синдром ждуна во всей его красе: коллективный, парализующий. А делать, даже когда все молчат, – это и есть Маленькая политика.

Но самый главный, самый страшный урок о ждуне я получил не в школе. Я получил его дома.

Мне пятнадцать лет. Мой младший брат приходит домой избитый. Конфликт случился с его «другом» по каратэ – рядовой, в общем-то, случай. Только этот «друг» не просто перегнул палку, он в прямом смысле избил моего брата на футбольном поле. Избил так, что тот даже не дал сдачи. Я – старший брат, тот, кто с шести лет отбивал свою кепку. Что я должен был сделать?

Я не ждал, не звонил родителям, просто пошел разбираться с обидчиком. Я отыскал его в школе, надеясь докопаться до сути. Однако всё лежало на поверхности: никакой правды тут не было. Всё объяснялось просто – он рисовался перед своей подругой. После короткой, но острой словесной перепалки во мне что-то сорвалось: я был готов наброситься и разорвать его. Но тут я остановился. Мне было пятнадцать и это уже не драка за кепку. Я понял, что я не в бойцовском клубе, я – в школе, и, если я его сейчас ударю, крайним буду я. Парень извинялся, бубнил, что был не прав, но мне-то от этого не становилось легче. Мой брат избит! И тут я включаю голову и понимаю, что самым правильным будет не физическая расправа, не эскалация конфликта. Самым правильным будет подключить систему. Задействовать тех, кто должен этим заниматься. Полицию.

Разговор завершился. У меня созрел план, и он был прекрасен: не марать руки, а заставить компетентные органы сделать свою работу. Это – взрослое, правильное, законное решение.

Я возвращаюсь домой и говорю матери: «Всё. Мы идём писать заявление в полицию». И вот здесь я столкнулся со стеной. Моя мать мне отвечает, что пообщалась с родителями этого мальчика, что они извиняются и просят не писать заявление. А дальше следовала фраза, которая меня убила: «Мне стало его жалко» – сказала мама. Я до сих пор помню своё возмущение: «Жалко?! Жалко того, кто избил твоего сына?!» Это был шок. Моя мать, прекрасная, умная, красивая женщина, относящаяся к нам с любовью, заботой, постоянно поддерживающая нас. Но ей не хватало одного – жесткости. Это была позиция «спустить на тормозах», «не раздувать конфликт». Я только потом понял, почему она так поступила. Она встретила взрослую жизнь в девяностые, и для нее, как и для всего ее поколения, травмированного девяностыми, ее позиция была единственно правильной. «Не высовывайся». «Не связывайся». «Будь тише». «Прости, лишь бы не было хуже». А для меня, пятнадцатилетнего, это было предательством. И главное, предательством перед другими. Сделал раз – сошло с рук – сделает ещё. Для меня это был синдром ждуна»

В тот день я понял, синдром ждуна – это не просто лень, это – глубокий, въевшийся страх. Это страх перед агрессором. Это – готовность пожертвовать справедливостью ради мнимого спокойствия. Это отсутствие урока для того, кто не прав и кто виноват. И я понял, что так – не хочу.

В шестнадцать лет я хотел поступать на юриста и двигаться в сторону политики, но все вокруг твердили: «В политике нет шансов», «Ты просто угробишь свою жизнь». В итоге мне выбрали профессию, «безопасную», «понятную». «Пойдешь учиться в строительный вуз».

Тогда внутри семьи назревала ситуация, как у львов в прайде: когда главный лев прогоняет молодого. Либо ты подстраиваешься и ждешь, либо уходишь и строишь свой прайд. Мне дали ту свободу, которую я хотел, и в семнадцать лет я уехал и с тех пор живу полностью самостоятельно.

Я поступил в университет Любляны, в Словении (бывшая Югославия). В то время все только и говорили о прекрасном европейском образовании. Это было дешевле, чем учиться в топовом вузе Москвы, и я воспринимал это как квест.

Я поехал за травой, которая у соседа зеленее и страшно разочаровался, поняв, что меня обманула западная пропаганда. Та красота, о которой нам рассказывали, на самом деле была и у нас в России. Я думал, что встречу в Европе активных и открытых людей, а на деле – большинство из моего окружения были абсолютно безынициативные и вдобавок откровенные, неприкрытые русофобы. Они меня боялись и не хотели принимать. Я понял, что их зеленая трава – это идеальный пластиковый газон. Да, он яркий, ровный, за ним не надо ухаживать… Но он мертвый. Он не пахнет. И на нем ничего никогда не вырастет.

Я инстинктивно выбрал Россию – живую, сложную «землю», на которой можно работать, а не пластиковое покрытие, где от тебя ничего не зависит.

Ко всему этому добавилась учеба: я банально не потянул высшую математику и физику на иностранном языке (это на русском-то сложно). Мне предложили остаться на второй год. Бесплатно (В Европе(!)). Но я отказался и уехал на Родину.

Вернувшись, я поступил в МГСУ на то же самое «строительство», но через год прекратил учёбу и там. Я пришел к отцу и сказал, что не буду строителем. Он посмотрел на меня, восемнадцатилетнего пацана, который ушел из дома, уехал в Европу, потом вернулся, провалил два универа, и произнес фразу, которая и стала моим настоящим дипломом: «Я не знаю, что ты будешь делать. Делай, что хочешь». И я ушёл в свободное плаванье.

Отец отпустил меня, признав мое право на свой путь. Мой бунт закончился. Началась жизнь.

«Делай, что хочешь» – звучит красиво, но на деле это означало – «всё с нуля, с абсолютного». В девятнадцать лет я устроился на первую полноценную работу и стал снимать комнату, а моим соседом был алкоголик. Этот человек каждые полтора месяца стабильно уходил в тяжелейший запой, и спасали его только клиники, а я слушал пьяный бред, таскал его на себе, вызывал врачей. А потом я просто устал этому подыгрывать, устал спасать его и съехал. Но тогда я понял: спасать того, кто не хочет спасаться, – это тот же синдром ждуна, только наоборот. Это – трата своего ресурса на чужую безответственность.

Примерно через год я начал «предпринимать». Пришел к отцу, но не «дай мне денег», а «одолжи мне…». И он дал мне в кредит 150 тысяч рублей, за что ему отдельная благодарность.

Тогда я начал тестировать свой первый бизнес–проект, а именно, школы робототехники для начальных классов.

Вы представляете, что такое двадцатилетний парень, который пытается что-то продать взрослому миру? Я приходил на встречи к директорам школ, в администрации, в управления образования. Я являлся на встречи с официальными лицами в очках с обычными стеклами, без диоптрий, потому что я был слишком молод, а хотел, чтобы меня воспринимали всерьез. Мне не верили, но я отчаянно старался сделать вид, что мне хотя бы двадцать пять.

Я выглядел нелепо, но я – делал. И в итоге у меня получилось. Я развил сеть школ робототехники по Московской области. Это двенадцать филиалов, из которых девять были работающих и три – на стадии открытия. Я проводил бесплатные занятия в воскресной школе при Храме иконы Божией Матери Неупиваемая Чаша. Я выстрадал свой первый успех.

А потом… наступил 2020 год. Пришел ковид, а поскольку все занятия проводились на базе школ, карантин убил предприятие. Всё! Бизнеса, который я строил несколько лет, – не стало. После закрытия я попробовал воссоздать проект, но, честно сказать, я просто перегорел. А тогда я остался без источника хоть какого-либо дохода.

Что делает ждун в такой ситуации? Ноет. Обвиняет власть, ковид, китайцев, судьбу. Что сделал я? Первое – я стал шить маски, которые в тот момент уходили влёт. Это предприятие продлилось три недели. Потом наступила пора, когда я занимался всем подряд, лишь бы честно заработать.

Сейчас меня кормит проект, который я запустил в ту ковидную мясорубку. То есть ему на момент написания книги уже пять лет. Это центр технического обслуживания кассовой техники. Под моей ответственностью более тысячи аппаратов по всей Москве и области. Было ли это «легкой прогулкой»? Нет. У меня было еще около пяти проектов, которые либо с треском провалились, либо еле себя окупили и были закрыты.

Одним словом – я «предпринимаю». «Предпринимаю» в самом широком смысле этого слова – я пробую себя. И только сейчас, к двадцати восьми годам, я закрыл тот гештальт. Помните шестнадцатилетнего пацана, который хотел «на юриста и в политику», которому сказали, что у него нет шансов? Так вот. Я только что получил среднее профессиональное образование по специальности «юрист» и поступил на специалитет по направлению «Экономическая безопасность». Круг замкнулся. Тот шестнадцатилетний пацан не сдался. Он просто двенадцать лет шел к своей цели.

И вот, я лежу в ту ночь и понимаю, что за эти годы я усвоил один железный закон, который вынес еще из своей юности: ты не можешь винить в своих неудачах власть, соседей или конкурентов, ты либо ищешь проблему и решаешь ее, либо сдаешься. Всё! Эта этика личной ответственности и есть то, чего отчаянно не хватает нашей общественной жизни.