Николай Шерстенников – Другое зеркало реальности (страница 31)
Никодим смотрел на Юрия Ивановича со странным чувством: в нем смешивались и боролись друг с другом радость что и товарищ оказался достойным приобщения, но было гаденькое чувство, что-то вроде обиды от того, что он столько лет праведно служил в глухом приходе, а этот богатей и везунчик враз всего достиг и даже то сокровенное, что Никодим считал своим выстраданным и заслуженным было дано ему легко и просто…
Юрий Иванович смотрел на священника и понимал, что творится в душе у Никодима. Потому усмехнулся и проговорил:
– Ты, поп, успокойся и не переживай! Видать веры в тебе не хватает, коли такую чернуху в голове держишь. Я что ли за тобой увязался? Меня, как и тебя, взяли, не спрашивая, отправили куда и сам не знаю. Так что не ревнуй ты, ради Бога, меня к тому, что сам пережил…
Никодим обомлел. Его сокровенные мысли Юра запросто озвучил и ответил на вопросы…
– Ты что, мои мысли читаешь?
– Да нет. Все это у тебя на лице написано. Уж очень ты откровенно переживаешь свои взлеты и падения. Думаешь, не видно, как ты ко мне относишься? Искренний ты очень, и потому не можешь хитрить… Да и хорошо это, а то не был бы священником, к которому я душу успокаивать приехал… Вспомни, как там в Евангелии… Ну я-то дословно не помню, но что-то вроде того, что неверующий скорее придет к Богу и уверует, чем тот, кто считает себя верующим и служение ставит себе в заслугу…
– Это не Евангелие… Это «Наука радости», книга древняя и редкая…
– Какая разница. Все равно я ее не читал и не собираюсь. Мне эта мысль была там, в Свете сказана. Тебе мешает то, что ты служишь и думаешь о своем служении, как о главном деле жизни, которое и приведет тебя к Богу. А на самом деле ты свое честолюбие лелеешь! Ты не обижайся, Никодим, но кроме меня тебе ведь больше никто истинной правды не скажет. Потерпи, нам с тобой определено быть рядом, так что уж принимай таким, каков я есть…
– Выходит, что все мои стремления и действия напрасны?
– Нет ничего напрасного… Ты и сам это знаешь. Только сейчас для тебя главный урок: ты думал, что только так, как ты жил, можно жить и быть праведником? А тебе показывают, что все не так просто, что и у других шансы есть, их надо увидеть и понять…
– Мы с тобой, Юра, ролями поменялись. Раньше я тебя утешал, да успокаивал, а теперь ты мне те же самые слова говоришь… Что же, значит я сам виноват, коли возгордился и начал считать себя достигшим высшего просветления…
– Да ни в чем ты не виноват. Всем это свойственно. Только разница в том, что одни машиной гордятся, другие своими мыслями, а третьи, как ты, праведной жизнью. И учат нас всех по-разному. Что проку от той гордости, когда ты праведник не ради праведности, а ради того, чтобы это отметили и оценили окружающие? Тогда ты сам становишься хуже их, ибо ты есть фарисей и молишься напоказ…
– Но я не делал этого!
– В душе, ищи корни своих проблем, Никодим. Там гнездится то, что подавляло в тебе истинные желания и намерения, что давало повод страстям и вожделениям довлеть над тобой… Остановись, ибо ты еще не перешел порога, откуда нет возврата. Ты здесь и потому можешь постичь себя и встать на тропу служения. Остановись и осмотрись…
Никодим с удивлением слушал чуть глуховатый голос Юрия Ивановича. Что-то в нем изменилось и священнику показалось, что говорит не его друг, а некто пользуется его устами, чтобы сказать слово …
Юрий Иванович смотрел на Никодима сияющими внутренним светом глазами и говорил. И с каждым словом голос его становился проникновеннее и глубже. Он заполнял отдаленные уголки психики. Священник словно растворялся в глубоком и обволакивающем голосе…
Потом все кончилось… Исчезло очарование слов и интонаций. Померк свет, изливающийся из глаз Юрия Ивановича. Никодим внимательно смотрел на своего товарища, но тот стоял, словно окаменевший, и не мог пошевелиться. Потом напряжение отпустило, и священник увидел, как отмякает лицо собеседника, становится умиротворенным и чистым. Наконец он потряс головой огляделся.
– Сесть бы мне, не могу, ноги дрожат…
– Юра, ты помнишь, что говорил мне?
– Помню, только повторить уже не смогу. Говорил-то я, только слова были не мои. Ты уже вернулся из Света, а я все еще там был… И Свет через меня тебе говорил…
Никодим молчал, склонив голову. Что можно было добавить к сказанному. Его скрытая гордыня была вывернута на изнанку и показана ему самому. Для чего? Наверное, для того, чтобы понял священник, что путем внешнего отрешения не уйдешь далеко. И для того, чтобы осознал: как ни прячь свои мысли, не укроешь их от Того, Кто Над Всеми!
Тоска
Когда доктор вернулся в свой благоустроенный мир, по здешнему времени не прошло и четверти часа. Он был переполнен впечатлениями, в нем все еще клокотал азарт недавней схватки с нечистью, общение с братьями добавило силы и напора, и когда он снова возник на лужайке перед домом, готов был переделать весь мир своими руками.
Он огляделся вокруг, все еще опасаясь неожиданного броска какой-нибудь твари. Но он был дома… Воздух благоухал ароматами сада, в доме тихонько пел музыкальный Фонар, солнце на безоблачном небе сияло так беззаботно, что все произошедшее показалось дурным сном. Он укрылся в тени веранды от палящего полуденного зноя. Когда шел в тень, ощутил странный запах. От одежды, от рук, от всего тела пахло тем миром. Он посмотрел на свои руки и увидел на них багровые следы страшных ран, которые появились после того, как он руками разорвал полусгнившего мертвяка.
В прохладном полумраке дома пахло искусно подобранной гаммой ароматов, которую каждый день меняла его жена. Она считалась большим мастером запахового дизайна и экспериментировала дома. Ее обонятельные композиции расходились огромными тиражами и спрос на них не пропадал. И в это ароматическое великолепие ворвался плотный запах продымленной одежды, не долеченных язв, немытого тела и еще чего-то чуждого в этом рафинированном мире. Доктор сбросил одежду и прошел в мойку. Там под тугими струями, бьющими со всех сторон, он попытался расслабиться. Пенные потоки смывали с него грязь, потом хрустально чистые уносили пену и сменялись благовонными… И так несколько раз, пока запах не пропал. Он вышел в гостиную в чем был и наткнулся на свою брошенную одежду. Подобрал ее, кинул в пасть утилизатора и наконец-то расслабился в кресле перед комбайном новостей. По экрану бежали какие-то изображения. Доктор старался расслабиться, но стоило ему прикрыть глаза, как в воображении реально вставали серые предрассветные сумерки, брат Никодим в длинной черной одежде, брат Юрий, решительный и жесткий, виделись кошмарные рожи мертвяков… Они тянули к нему обглоданные руки, чтобы схватить за горло и разорвать. Он дернулся, закричал беззвучно и … увидел встревоженное лицо жены. Она вернулась и, найдя его спящим в гостиной, испугалась. Никогда в их жизни не бывало такого, чтобы он среди дня вдруг уснул в гостевом кресле… Она склонилась над ним, коснулась рукой лба и обостренным внутренним чутьем уловила, что внутри у мужа невообразимое. Она хотела помочь, сосредоточилась, чтобы убрать тревогу, но он проснулся. Посмотрел дикими глазами на нее, пробормотал что-то и только потом, узнав, тихо улыбнулся:
– Это ты, милая…
– Что с тобой случилось? Ты сам не свой, внутри все дрожит, и ты чего-то боишься… Откуда такое возбуждение?
– Это сложно объяснить. Со мной сегодня произошло нечто невероятное. Я не смогу даже рассказать тебе. Я спросил Наставников, но они молчат.
– Были сложные больные?
– Нет, это все привычно! Я сегодня побывал там, где, наверное, никто еще не был…
Доктор долго рассказывал о своих приключениях, жена внимательно слушала его и, похоже, не верила. Она смотрела на него с сочувствием, настороженно, но без понимания и доверия. Доктор резко оборвал рассказ, словно наткнулся на барьер… Жена не стала задавать вопросов, только посоветовала:
– Ты все-таки поговори с Наставниками… Они помогут во всем разобраться.
Ночь быстро опустилась на благополучный мир доктора. Здесь всегда бывало так. Солнце словно ныряло за горизонт, и тут же темнело. Впрочем, о темноте говорить не приходилось. В небе сияли искусственные светляки, улицы желтым светом заливали золотые шары… А в бездонном и черном небе помаргивали звезды. Сколько их было – кто сочтет. Но доктор знал, что там, среди огоньков перетекают колоссальные массы энергии, и в ее океанах плавают Наставники. Сегодня он снова будет говорить с ними…
На крыше дома был установлен специальный стол энергетической подпитки. Доктор встал на пористую поверхность плиты и раскинул руки навстречу колючим лучикам звезд. С небес невидимые потоки текли к нему на руки, входили внутрь тела и вихрились там силовыми водоворотами, наполняя внутреннее пространство.
Он ощутил, как сквозь тело струится энергия высокого напряжения, от которой каждая мышца гудела и вибрировала. Сила наполняла ткани и проникала в потаенные глубины сердца. Он не успел даже удивиться, как вдруг, словно пелена упала с глаз, перед внутренним взором открылось новое видение: ровное колышущееся море белого, почти осязаемого тумана. Ровная, чуть холмистая поверхность тумана мерно колыхалась перед ним, а над ней струился фиолетовый свет прозрачного неба. Картина показалась ему знакомой, но, когда и где он мог видеть ее, доктор так и не вспомнил. Не успел… Видение исчезло, и на мгновение он увидел привычное небо, потоки силы от звезд и струящиеся, зыбкие очертания Наставников. Но только на миг, ибо вслед за реальной картинкой снова возникло видение, идущее из глубин сознания. Он тянул руку к звездам и от нее к мерцающим огонькам устремился слабый луч света, а на другой его руке висели люди. Они цеплялись за руку доктора и тянули его вниз… Он видел себя как бы со стороны, и, казалось, что сейчас его стянут в пропасть… Однако, сначала один, потом другой отпустили его руку и сами поплыли в лиловых сумерках. На руке оставался еще один, но и он скоро отцепился и, оттолкнувшись от доктора, исчез в водоворотах мерцающего света.