Николай Шерстенников – Другое зеркало реальности (страница 30)

Долго бродили они с Юрием Ивановичем меж церковных берез, потом забрели на кладбище, где после памятной ночи Никодим несколько раз правил службу и освящал его заново. Сейчас-то все стало спокойно…

К вечеру, когда они нагулялись по окрестностям Ойи и усталые плелись по пыльным тропинкам домой, Никодим вдруг явственно понял, что все его потуги оставаться таким же, каким был много лет, окончательно разваливаются. Не сможет он больше жить в этой тишине и наслаждаться внутренним покоем. Окаянный случай разбудил в нем спавшие до времени желания, стремления, жажду действия и борьбы… Он попытался вызвать знакомое уже чувство смирения, которое не раз помогало ему в житейских передрягах, но ничего не вышло. Чем больше он тщился успокоить свои мысли, тем более буйствовал в нем дух противоречия. И потому, когда Юрий Иванович, напившись чаю, отправился спать, Никодим поспешил в храм. Ежевечернюю свою молитву сегодня он творил особо страстно и, стоя перед темным от времени ликом Богородицы, взывал к ее милости и просил помощи, дабы усмирить в себе пламя гордыни…

Он зажег перед образом несколько свечей и встал на колени. Перекрестился несколько раз и согнувшись в поклоне, коснулся лбом пола. В этот момент ему показалось, что вокруг что-то неуловимо изменилось, но когда выпрямился, то увидел, что по-прежнему молится в своем храме. Однако настораживало и томило священника неясное предчувствие. И оно скоро оправдалось. Услышал он, как со скрипом отворилась церковная дверь и во внутрь храма вошел … он сам. Никодим потряс головой, прогоняя видение, но его двойник не исчез, а направился прямо к образу и удивленный, замер перед ним. Он смотрел на горящие свечи и говорил про себя: «Кто же свечи зажег? Я никого не просил, должно быть, Пелагия сама расстаралась… А ведь говорил я ей, чтобы не оставляла свечей без пригляду, неровен час – пожар случится…» Второй Никодим повернулся к образу истово перекрестился и начал шептать про себя молитву. А первый вдруг понял, что двойник его не видит и не слышит. А вот он легко читает его мысли. То, что вначале он принял за разговор с самим собой, было просто мыслями, которые слышались Никодиму первому, как шепот.

Господи, да что же это со мной такое делается? – возопил Никодим первый и вдруг услышал голове мудрый и мягкий голос:

– Ты жаждал избавиться от самого себя, хотел победить себя в своей битве с собой. Смотри: вот ты, вступай с ним в битву! Но коли победишь, что ты отдашь ему, а что возьмешь себе? Всякая битва хороша тем, что можно пользоваться ее плодами, а какие плоды извлечешь ты из этого сражения?

Никодим ошарашено молчал. Что можно было сказать? Вот он стоит перед самим собой и может слышать самые потаенные мысли, чувствовать самые сокровенные желания, которые пытался в себе давить, загонять внутрь, а потом забывал о них, и они пекли душу горячими угольками. А сейчас, когда отвлекся ненадолго от самоконтроля, оказалось, что угольки ждали только мгновения, чтобы вспыхнуть с новой силой.

Никодим попытался подойти к своему двойнику, обратить его внимание на себя, но тот даже не заметил прикосновения. Первый Никодим был невидим и неощутим для второго.

Тогда он прислушался к своему двойнику и услышал его мысли. Сначала шепот молитвы, творимой в уме, потом нырнул глубже и услышал мысли совсем другие, которые параллельно с молитвой текли в голове священника. И были те мысли далеки от святости и смирения. То проскакивали какие-то хозяйственные заботы, то думал о том, где деньги достать, чтобы подкрасить забор, да отремонтировать крыльцо… А еще глубже, куда сам, наверное, по-настоящему никогда и не заглядывал, кипели такие водовороты, что Первый Никодим растерялся. Он никак не ожидал, что в глубине бессознательного варится такая каша. Оказывается, и память о супруге жила в нем. И страсти кипели, и жажда наказать виновных и обрести славу в своих деяниях. И еще много чего было в том котле такого, отчего бедный священник покраснел бы, будь у него такая возможность. Но краснеть он не мог, ибо нечему было краснеть, плоти у него не стало, а был только чистый ум и понимание происходящего.

Он отвернулся от стоявшего на коленях Никодима и посмотрел на стены храма, смутно различимые в слабом свете аналоя. Со всех сторон на него глядели суровые лики святых. Поджатые губы, скорбные глаза, печать тайного знания в них… Кто они были, эти люди, жившие так давно, что и настоящей памяти о них не осталось – только легенды и предания. Никодим впервые задал себе этот вопрос. Он вдруг понял, что святые в свое время были простыми людьми со страстями и желаниями. И от всех остальных их отличало умение управлять собой, подчинять свою эгоистическую волю Воле Творца и растворять в ней…

Он снова поглядел на стены и замер: иконы ожили. С каждой на него глядели живые, ищущие глаза. Стерлась граница времени и суровые святые из своих давних эпох сейчас смотрели сквозь рамку иконы сюда – на жизнь конца двадцатого века!

Никодим перекрестился и подошел к одной из самых старых икон. Темный от времени лик смотрел на него живыми блестящими глазами. Священник, повинуясь этому взгляду, встал напротив иконы и пристально всмотрелся в глаза образа. Ничего не происходило в храме. Все так же тихо потрескивали свечи, молился Никодим из плоти, а вот с бестелесным священником происходило невероятное. Он впитывал взгляды икон, становился проводником их силы и чувствовал, что погружается в мир тонких состояний, который бездонной воронкой раскрылся у него за спиной. От него в бесконечность раскрылся конус нежного струящегося света, и взгляды с икон толкали его в пространство этого светового конуса. Никодим счел за благо более не сопротивляться воле святых образов и нырнул в Свет. Поначалу ему казалось, что он плывет в теплом, прозрачном ручье, который постепенно расширяется, и его берега раздвигаются за грань видимости. Он плыл в океане, которому не было конца и края. Но земной океан – это бесконечность холодной бездушной воды. А сейчас Никодим чувствовал, что сам стал потоками океанского света. Он был малой частичкой океана и всем им одновременно. Такого ему переживать еще не доводилось, но это состояние было нежным и ласковым, и священник плыл в нем, думая, что окунулся в благодать… И радовался тому, что осознает это и что сподобился пережить такое еще в земном своем обличии.

А потом налетел вихрь. Он подхватил священника и понес. Никодим чувствовал себя облаком, наполненным дождем. Потом он пролился дождевыми каплями на иссушенную землю и проник в жадное и твердое, как сухарь, нутро. И поил его струями дождя, насыщал влагой… А дальше журчал родником, струился тихой речушкой, разливался полноводной рекой, которая текла в океан, и он вместе с потоками вод возвращался в бесконечность …

Никодиму казалось, что прошло мгновение, когда он попал в бесконечность океана и проделал весь круговорот. Вокруг все затрепетало, и он снова увидел себя в храме. Свечи не горели, образа темнели на стенах, а сквозь высокие окна пробивались лучи утреннего солнца. Священник подошел к окну и глянул на небо. Солнце еще только поднималось над горизонтом, и его рассветные лучи, нежные, как ладошки ребенка, гладили стены церкви, зелень берез на дворе, игриво щекотали в ноздрях Никодима. Он сморщился, потом не выдержал и громко чихнул… И замер от неожиданности. Если он бесплотен, то как мог чихать. А если он снова во плоти, то что с ним произошло, и где он был отдельно от своего тела? Вопросы завихрились в голове, и может появились бы ответы, да тут услышал он, что дверь храма со скрипом отворяется… Оглянувшись, он увидел, как в щель просунулась голова Юрия Ивановича. Он повел глазами в разные стороны, посмотрел на священника и грустно спросил:

– Где ты был-то, поп? Мы с ума чуть не посходили. Ушел молиться и пропал. Староста церковный тут уж раз пять все пересмотрел – нету! И тебя, выходит, носило куда-то?

– Да, Юра, было и у меня путешествие… Только, как бы сказать, это не то, что с тобой произошло. Я и рассказать толком не смогу, куда попал и что делал.

– А и не рассказывай. Я теперь умный стал, все готов принять, не любопытствуя. Был где-то и ладно…

– Юра, а с тобой-то что случилось ночью?

– Да уж случилось… Ты думаешь только тебе дано пережить благодать и небесные странствия? Я ведь рядом был, или не видел?

– Нет.

– Был я там… Когда ты в храм ушел, я спать собирался. Да только смотрю, ты из своей комнаты вышел и снова в церковь пошел. Стоп, думаю! Ты уже в церкви, откуда еще один взялся… И только я хотел пойти за тобой, как снова все померкло и поплыл я… И океан света видел, и то, как ты плавал в нем и как тебя подхватило и понесло… В общем, я рядом с тобой был и здесь тоже… был… Со старостой разговаривал, со старичками твоими. Делал вид, что волнуюсь за тебя, а сам точно знал: где ты и что с тобой происходит…

– Погоди, погоди, стало быть, ты вместе со мной странствовал в горних высях, а о себе дать знать не мог?

– Да не то, что не мог, ты бы не услышал. Видишь, в чем дело, ты там сам не свой был. Вроде бы сохранял черты свои, а на самом деле только похож на себя. Все другое: и тела нет, и мыслей не было…