Николай Шерстенников – Другое зеркало реальности (страница 29)
– Вы идете? – спокойно и холодно спросил Юрий Иванович. Алексей молча помотал головой, а попадья, похоже, даже не слышала вопроса. Тогда он махнул рукой и выскочил на крыльцо. Четвертый в крапиве так и лежал неподвижно. То ли угробил его Бирюк, то ли врезал так, что не скоро очухается бравый опер…
Юрий Иванович перебежал церковный двор и нырнул в заросли сирени за кладбищенской оградой. Он бежал между могилами по едва заметной тропинке, подальше от поповского дома, от непроходимой болотной покорности и тупости… В обеих руках он сжимал рукоятки пистолетов, словно готовился немедленно вступить в бой со всем НКВД… Однако кладбище он миновал быстро, никого не встретив. А вот за оградой, увидел, как мужики возились на берегу реки. Проскочить незамеченным он не мог, но и светиться лишний раз не хотел. Он сунул пистолеты за пояс, прикрыл джинсовой курткой и свободно вышел на луг. Неспешно, походкой гуляющего человека направился к лесу и, наверное, успел бы дойти до опушки… Но вдалеке засвистели, кто-то крикнул, бабахнул выстрел… Мужики на берегу недоуменно переглянулись и сначала посмотрели в сторону кладбища, за которым слышались голоса. Потом о чем-то коротко переговорили и внимательно посмотрели на Юрия Ивановича. Недобрым был этот взгляд. Бирюк такие взгляды чувствовал шкурой и еще чем-то, спрятанным глубоко внутри. Он понял, что сейчас мужики попытаются его взять. Не для того, чтобы выслужиться перед властью. А просто потому, что вместе с властью искренне считали его злодеем и врагом… Расстояния между ними было метров сто – от силы. И удрать от пятерых молодых и крепких рыбаков Юрию Ивановичу, наверняка, не удалось бы. Конечно, в рукопашной он одолел бы их без особых сложностей. Но не хотел он бить непричастных людей. Чекисты в доме священника – это было понятно и знакомо, а эти-то при чем… Они ведь от дури своей ввязывались…
И он кинулся бежать. Изо всех сил, как от смертельной погони уходил он к лесу. Дыхания уже не хватало, когда он проломился сквозь кусты и начал петлять между березами… Но что-то мешало, ноги с трудом отрывались от земли, трава цеплялась за штанины, каждый шаг давался все труднее и … Он упал, горячим ртом жадно хватая воздух. Пахло прелью и земляникой. Он еще успел подумать: «Сейчас нагонят и …»
Кто-то тряс его за плечо… Он открыл глаза и увидел отца Никодима, участливо заглядывающего ему в глаза
– Юра, что с тобой? Тебе плохо?
Бирюк затравлено посмотрел на священника и оглянулся. Молодые высокие березы шелестели под ветром, храм сверкал недавно побеленными стенами, церковный двор был залит солнцем, и в высокой траве у могил прежних настоятелей стрекотали кузнечики…
Юрий Иванович решил, что все, только что пережитое, ему пригрезилось. После той ночи, когда они боролись с нечистью в Ойе, психика временами выкидывала странные штуки… Он заворочался на скамейке, чтобы встать и расправить затекшие ноги. Что-то больно уперлось ему в ребра. Он уже понял, что это, но еще не веря себе, еще надеясь, что ошибся и сейчас убедится в этом, задрал полу джинсовой куртки… Отец Никодим удивленно смотрел ему в живот. Бирюк опустил глаза и увидел торчащие из-под ремня рифленые рукоятки двух пистолетов…
Тайное и явное
Отец Никодим более всего хотел душевного равновесия и внутреннего покоя. Однако, ни того, ни другого в последнее время не было. Знакомство с братьями, борьба с нежитью – все это более походило на приключенческий роман, нежели на тихую жизнь захолустного священника. Но втайне он радовался переменам в жизни, а молился о тишине и покое в душах прихожан и своей собственной. Все началось в тот день, когда брат любезный – Юрий, он же бандит из области, по прозвищу Бирюк приехал к нему за помощью и советом. После пережитого в Ойе страшного противостояния с нечистью и победы над ней Бирюк здорово переменился. Но стоило ему вернуться в областной центр и включиться в прежние дела, как поплыл с трудом созданный внутренний фундамент. Это и сам Юрий Иванович понял, а потому приехал к Никодиму успокаивать душу. Потом он волею неведомой силы был переброшен в сорок первый год и провел там сутки. Здесь же, в этом мире он отсутствовал всего мгновение. И когда б не те пистолеты, что захватил он с собой, Никодим бы ни за что не поверил ему. Но Бирюк уж очень точно рассказывал о предвоенном положении храма, вспомнил и отца Алексея, бывшего в то время настоятелем, а потом при загадочных обстоятельствах сгинувшего вместе с матушкой. Хотя тут-то загадочного ничего не было. Прямо никто не знал, но по косвенным признакам можно было предположить, что Алексея и попадью забрали в НКВД, на этом следы исчезли. В этот приход направили молодого выпускника семинарии, но, прослужив здесь тяжелые военные годы, он тоже исчез бесследно. Хотя во время оккупации активно сотрудничал с партизанами, выполнял кое-какие задания подпольщиков, его все-таки обвинили в связях с оккупантами и отправили подальше «без права переписки» … Такая вот печальная история была у храма. Почти всех его настоятелей постигала незавидная судьба. Никодим был первый, кто долго служил здесь и пока, слава Богу, жив, здоров…
С Юрием Ивановичем после приключения сделалось плохо. Он лежал в спаленке, тихо матерился и стонал:
– Бараны, какие бараны… Ведь уйти же могли… Святоши, смиренные…
Никодим приносил чаю, поил морсом и молча сидел рядом. На другой день Юрию Ивановичу полегчало, и он попросился погулять. Вдвоем они выбрались на церковный двор и долго ходили меж берез, сидели подле могил прежних настоятелей.
– Никодим, ты говорил, что здесь все похоронены, кто в храме службу правил… А как же те, с которыми я встречался, там, в прошлом?
– Тут похоронены те, кто известен, а про тех мы только и знаем, что были, а потом сгинули где-то… Бог их приютил… Неважно ведь, где похоронен, главное, что душа на месте …
– Ну да, душа! А вот как жить-то с таким грузом на ней? Я ведь много чего натворил в жизни, ты знаешь! А вот этого попика как вспомню – так муторно делается. Маленький, дохлый, а поди ж ты, сколько в нем железа оказалось… Ведь я ему предлагал – уходим! А он – нет, мол, бегать не приучены, не бандиты! А уж что Господь нам заповедал, все и примем со смирением…
Я сначала думал, что он так с перепугу, не мог сообразить ничего, руки-ноги отнялись. Да нет, выходит, все он понимал. Сознательно шел на смерть…
– Ты, Юра, впервые с таким встретился? Сам рассказывал: и в армии бывало, да и в тюрьме всякое случалось…
– Там от страха онемеют, как завороженные смотрят и ничего сделать не могут. А потом уж, когда напасть минует, легенды рассказывают, как героически вели себя, да как презирали опасность. Есть, конечно, отчаянные головы, те ничего и никого не боятся. Да только не было в них этого, что я в том попике увидел – спокойствия, веры… Вот этого я хочу… Понял ли Никодим?!
– Дак ведь, Юра, веру-то не купишь ни за какие деньги! Вера она воспитывается в себе, и причины для нее нет, она всегда и в каждом живет. Мы только ее загоняем вглубь своими суетными делами, а потом ищем. Не прятать ее надобно, а помнить о том, что Господь нас в мир выпустил и дает нам все по потребности нашей. Вот и начало веры в том…
– По-твоему, если у меня миллионы, а у тебя шиш в дырявом кармане – так все мне Бог дал, а тебе поскупился?
– Да мне ведь и не нужно таких денег, потому и нет их у меня. Ты со своими деньжищами спокойнее что ли стал? Вон, третьего дня какой приехал – туча-тучей! Шел бы в банк свой к миллионам, может успокоили бы они тебя…
– Ты не заводись. Я эти проповеди слыхал… Не в деньгах счастье. Знаю… Если бы не знал, не сидел бы здесь. Ты мне вот что объясни: как к ней прийти… Ты думаешь мне деньги нужны? Да пропади они… совсем. Хочешь, завтра же тебе на храм все отдам?
– Нет, Юра, не хочу. Ты сейчас в запале и не такое можешь сделать Думаешь от этого что изменится? Сам потом маяться будешь, да тайную гордыню в себе носить, что храм на свои деньги отстроил и вроде как к Божескому делу руку приложил… А что храм – дом, который на Земле построен. Истинный храм-то в нас, Юра! Ты вот злишься и в своем храме грязь разводишь. А когда смирением наполнишься – тогда генеральную уборку сделаешь.
– Для чего же тогда церкви строят? Ты-то для чего служишь, кадилом машешь?
– Должен быть у человека уголок, где он может от своих забот отрешиться, да с Богом наедине побыть… Немногие в свой внутренний храм входят. Для этого страсти пережить надо и воспитать в себе веру. А простой человек, где ему такие премудрости освоить? Да и некогда! Не настроен он на поиски в себе. Он, прежде всего, внешнюю сторону видеть должен. Вот церкви для того и стоят, чтобы люди ходили и в них могли себя открывать. В церкви ведь не станешь о делах говорит, да о деньгах соображать. Коли идет человек в церковь, так собирается там о себе подумать, Бога просить, чтобы не оставил его вниманием своим, да помог раскрыть искру сокровенную…
– Красиво излагаешь, Никодим!
– Это, Юра, не красота, а рациональная основа духовной жизни. Примешь ее – и будет в тебе покой и смирение…
Но лукавил Никодим, ох лукавил. Не был он уверен в том, что сам готов к такому же смирению И с Юрой говорил потому, что тот нуждался в его слове. Но себе признавался, что случись с ним такое, как с настоятелем Алексеем, верно, ушел бы в леса с Юрием Ивановичем, и чем бы все кончилось – неизвестно… Однако гнал от себя эти мысли священник, вспоминал, как спокойно и размеренно текла его жизнь до встречи с братьями, до тех пор, пока не появились в Ойе мертвяки. Раньше думал, что нашел успокоение души, просветление мыслей и отрешение от житейских забот. А вот поди ж ты, жизнь ковырнула его и разом содрала покровы внутренней тишины. Понимал Никодим, что так и должно было случиться, ибо он искал просветления во внешнем мире, а не в себе и не выдержал данную ему проверку. Взыграли страсти, воспылал и он ненавистью и жаждой битвы. Понимал священник это, отдавал себе отчет, да никак смириться не мог с тем, что столько лет слывший кротким и смиренномудрым человеком, оказался, в сущности, таким же, как и его братья – жаждущим приключений и битв. А как же внутренний поиск? Оставил его Никодим, когда обстоятельства повернули так, что он должен был выбрать либо борьбу и страсти, либо непротивление и внутренний покой… Правда, он не был уверен в том, что выбрав последнее, прожил бы дольше той памятной ночи, когда они сражались с мертвяками. Но если тогда битва была на пороге его дома и вынуждала его к действиям, то после, сколько раз ловил он себя на том: как сладостны воспоминания той победной ночи азартом борьбы, восхитительным чувством победы…