Николай Подройкин – Не Божий Промысел (страница 2)

В этом мире Прескотт Мун чувствовал себя чужаком — и в то же время своим. Он принадлежал к их кругу по праву рождения: его состоятельные и знатные предки после революции 1917 года были вынуждены бежать в Британию. Они потеряли всё — титулы, земли, положение в обществе, — но сумели и в новой среде обитания сколотить крупное состояние, доказав миру, что Муны не сгинули в вихре истории.

Однако была в их роду черта, которую не могли исправить ни деньги, ни связи, — наследственная меланхолия мужчин династии. И Прескотт не был исключением.

В «Сейм Дженерейшн» он захаживал лишь тогда, когда становилось особенно тоскливо. Здесь к нему часто подходили девушки, при этом от него требовалось просто прийти сюда и сидеть. А если дело пойдёт — пускать в ход свои не раз проверенные на практике «рабочие цитаты» и тому подобные приёмчики.

Прескотт вошёл в бар неторопливой походкой человека, привыкшего быть в центре внимания. На нём были синий двубортный пиджак, льняные белые брюки и сорочка того же оттенка.

Стен его сразу заметил. Полноватый, с золотистой шевелюрой, уложенной с нарочитой небрежностью, он сидел у барной стойки в костюме, который кричал о принадлежности к Лиге плюща2[1] громче любых слов. В его глазах уже плескалось лёгкое опьянение — не от алкоголя, а от ощущения собственной значимости.

— Не верю своим глазам! — воскликнул он, поднимаясь навстречу.

Прескотт улыбнулся, протянул руку:

— Здорово, дружище!

Они обнялись. Стен, не теряя времени, перешёл к делу:

— Ну, чё? Как оно? Как твоя курсовая?

— Уже сделана! — ответил Прескотт с едва уловимым удовлетворением.

— Правда?! Да гонишь! Не верю!

— Я серьёзно!

— Сука, а я ещё даже не начинал. — Стен на мгновение погрустнел, но тут же встряхнулся: — Слушай, а зачем так спешишь? У тебя же целый месяц впереди.

— Ты же знаешь: люблю быть свободным от домашки, — ответил Прескотт.

— И я знаю почему, — с усмешкой заметил Стен.

Усмешка была не лишена оснований: Прескотт давно снискал репутацию человека, умеющего очаровывать. Не потому, что искал любви, — одиночество тяготило его сильнее, чем он готов был признать.

— Ну, приятно было увидеть тебя, приятель. Но вообще-то я собираюсь заняться сейчас тем, о чём ты подумал, — сказал Прескотт.

— А-а-а, ну иди, забавляйся, засранец! — рассмеялся Стен.

Они разошлись с чувством, которое возникает между людьми, понимающими друг друга без лишних слов.

Прескотт сел за свободный столик в дальнем углу — место, где легче всего было создать иллюзию уединения. Он знал: здесь его одинокий облик приобретает для дам дополнительную импозантность и особую притягательность.

Перед ним возник бармен, совмещавший обязанности официанта:

— Вам только выпить или будете ещё есть?

«"Вам"… — усмехнулся про себя Прескотт. — Хожу сюда уже три года, а ты так и не запомнил моё имя. Впрочем, для них вся эта “old money3[1]” молодёжь выглядит одинаково».

— Да, бутылочку белого вина и один бокал, пожалуйста, — ответил он.

— «Шардоне», «Рислинг», «Совиньон Блан»… — начал перечислять бармен.

— На ваш вкус, — прервал его Прескотт.

— Как скажете. Только должен предупредить: он у меня специфический.

Прескотт улыбнулся той самой улыбкой, от которой у многих девушек замирало сердце:

— Я вам доверяю.

— Хорошо, — кивнул бармен и удалился.

Прескотт окинул взглядом зал, привычно изучая лица, жесты, интонации. Это было своего рода развлечение — угадывать характеры людей за фасадами их роскоши и беспечности. А ещё таким способом он коротал минуты до того, как его заметят.

Прескотт достал смартфон и, углубившись в изучение биржевых новостей, не заметил, как к его столику подошла девушка.

— Это место занято? — спросила она тихо, но с интонацией, которая заставляет прислушаться.

Прескотт поднял глаза.

Незнакомка выглядела так, словно сошла с полотна забытого мастера эпохи прерафаэлитов : воплощение красоты — словно дикая роза, распустившаяся в заброшенном монастыре. Прескотту показалось, что её кожа не отражала блеск косметики, а излучала сияние, рождённое молодостью и безупречным здоровьем. Волосы цвета песка на рассветном берегу, уложенные мягкими волнами, ниспадали чуть ниже плеч.

На ней был тёмно-синий джемпер от R.L.4[1], безошибочно указывающий на определённый уровень достатка. Он облегал фигуру поверх белоснежной блузки, рукава которой она закатала до предплечий с небрежностью, подчёркивающей непринуждённость. Завершали ансамбль белые шорты — тонкая грань между повседневностью и аристократической изысканностью. Это был продуманный эстетический код — зашифрованное послание для тех, кто сумеет его понять. Во взгляде, проницательном и мягком, читалось любопытство исследователя, нашедшего редкий артефакт.

Прескотт, застигнутый врасплох, моргнул. Из памяти вылетел отработанный до автоматизма метод, с помощью которого он очаровывал прежних дам. Подавив невольный всплеск удивления, молодой человек взял себя в руки, надев привычную маску учтивости.

— Если… ты… — слова споткнулись о невидимое препятствие, словно он впервые в жизни потерял нить разговора.

Она смотрела на него с тихим весельем, слегка приподняв бровь, внимательно фиксируя едва уловимые изменения в его мимике.

— Для такой девушки, как ты, — продолжил он, и теперь слова полились плавно, с лёгкостью, граничащей с театральностью, — это место никогда не будет занято

Она одарила его улыбкой — не дежурным растягиванием губ из вежливости, а чем-то более осмысленным, словно делилась тайной, доступной лишь ему.

— Спасибо.

Девушка села за столик. Прескотт откинулся на спинку стула, едва заметным движением подозвав официанта.

— Два бокала вместо одного, пожалуйста. Ты ведь не против выпить?

— Нет, конечно.

— Отлично.

Повисла пауза. Прескотт пока не понимал, как взять ситуацию под контроль. Она смотрела ему в глаза, словно приглашая сделать первый шаг.

— Ну… — начал он, чувствуя, как слова застревают в горле.

— Ну… — повторила она, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка, но без злобы — скорее как приглашение к игре.

Он улыбнулся. Она легко прочитала его смятение по этой улыбке — словно раскрыла книгу на той самой странице, где герой теряет уверенность. Прескотт, решивший списать замешательство на её необычайную харизму, попытался вернуться к «готовым» выражениям, которые обычно служили ему надёжным щитом.

— Честно говоря, я собирался сегодня кого-нибудь подцепить в этом баре…

Её губы дрогнули — не в усмешке, а в сдержанном веселье, будто она услышала давно известную шутку.

— Эта фраза явно отрепетирована.

— Это не так! — бросился он в защиту, но тут же понял, что звучит неубедительно.

— Да ладно. Пауза перед «честно говоря» тебя выдаёт.

Он задумался, склонив голову. К такому он явно не был готов. Ситуация требовала немедленного разрешения, но на ум пришёл только один из его дежурных вопросов.

— Ладно. И что теперь? — медленно спросил он, словно сдаваясь.

— Хорошо. — Она чуть подалась вперёд, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Теперь ты выйдешь из роли пикапера и скажешь мне что-то по-настоящему правдивое. Не впечатляющее. Не удобное. Просто правду.

— Я и не собирался врать.

— Серьёзно?

— Да. Я просто хотел сказать, что не ожидал, что кто-то подойдёт ко мне здесь.

— Поэтому ты сидишь тут такой самоуверенный, безупречно одетый, отпускаешь остроты и сияешь этой сногсшибательной улыбкой. Ты ведь знаешь, что ты хорош. — Её тон был лёгким, но в нём чувствовалась сталь.

Он, не ожидавший такого «расстрела в упор», остановил её, на мгновение прикидывая, не подруга ли она одной из его бывших «одноразовых» спутниц.

— Погоди-погоди… Ты меня знаешь?