Николай Подройкин – Не Божий Промысел (страница 1)

Николай Подройкин

Не Божий Промысел

Глава 1

На самом краю обрывистого утёса застыл приземистый каменный дом. Он врос в скалу так прочно, что казался её естественным продолжением: сероватые камни, тронутые мхом, узкие окна, вечно прищуренные от морского ветра, и тяжёлая дверь, потемневшая от соли и времени.

На пороге появилась девушка. На ней было лёгкое платье цвета топлёного молока с длинными рукавами, присобранными у запястий. Ряд мелких пуговиц на приталенном лифе казался почти игрушечным, а свободная юбка послушно следовала за каждым порывом ветра. Девушка стояла боком к океану, и лица её было не разглядеть — лишь светлые пряди, трепавшие на ветру, выдавали в ней блондинку. Волосы казались живыми: они рвались ввысь, словно мечтали улететь вслед за чайками, кружащими над бездной.

В руках она сжимала тяжёлый деревянный таз. Одно за другим она снимала с верёвок белоснежные простыни — хрустящие, высушенные солнцем и насквозь пропитанные морским бризом. На свету они казались почти прозрачными, будто сотканы из лунного сияния и утреннего тумана. В её движениях чувствовалась размеренность, почти ритуальная торжественность — словно она совершала древний обряд, связывающий берег с небесами.

Тишина здесь была особенной — не мёртвой, а переполненной жизнью. Шелест ветра в расщелинах, отдалённый крик птиц, глухие удары волн о подножие утёса — всё это сливалось в единую симфонию одиночества и первозданного величия природы.

И вдруг — точно трещина в хрустальном спокойствии — донёсся зов, тихий, но странно объёмный:

— Крис!

Девушка замерла. «Почудилось?» — мелькнуло в мыслях. Но нет — зов был слишком явственным, слишком настойчивым. Он пробирался сквозь лабиринт скалистых уступов, находил её, обволакивал, заставлял затаить дыхание.

— Крис! — голос повторился, и на этот раз он прозвучал ближе, будто наконец преодолел последние метры, отделявшие его от неё. Она медленно обернулась.

Глава 2

Прескотт Мун1[1] открыл глаза.

Комната тонула в сероватом мареве: утреннее солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену облаков, затянувших небо до самого горизонта. Свет ложился на стены и мебель блёклыми, размытыми пятнами, точно кто-то небрежно разбрызгал по холсту разбавленную акварель.

Он всё ещё лежал в постели. Сегодня пробуждение было резким, почти судорожным — словно чья-то невидимая рука бесцеремонно выдернула его из забытья. На первый взгляд — пустяк. Но если знать, что последние годы он открывал глаза не по желанию и не из жажды нового дня, а лишь по инерции, подчиняясь закоснелой привычке, — этот рывок приобретал иной, зловещий смысл.

Прескотт поднялся. В ванной он на мгновение замер перед зеркалом. Взгляд скользнул по собственному отражению — холодно и отстранённо, с той брезгливой безучастностью, с какой смотрят на случайного попутчика в вагоне метро. В голове лениво шевельнулось: «Опять ты? Снова».

Он умылся. Вода была почти ледяной — она на секунду вернула его в реальность, но тут же отпустила, позволив мыслям снова уплыть вдаль. Зубная щётка двигалась механически, пена скапливалась в уголках губ, рот наполнялся горьковатым вкусом пасты. Он полоскал рот, смотрел, как мутная струя утекает в слив, и думал.

Мысли приходили не поодиночке — они накатывали тяжёлой, вязкой волной. К тридцати одному году их накопилось достаточно, чтобы заполнить не одну бессонную ночь.

«С незапамятных времён человечество верило в одну высшую истину — в справедливость. Каждый человек был убеждён, что получит по заслугам, что земные страдания будут достойно вознаграждены в загробной жизни…»

Не одеваясь, он прошёл на кухню. Дверца холодильника отозвалась коротким герметичным щелчком. Внутри царил хирургический порядок: контейнер с пресным, подчёркнуто функциональным завтраком и бутылка воды, холодная, как обещание этого утра. Он ел, а мысли продолжали свой дрейф, унося его далеко за пределы обыденности.

«Но как быть со справедливостью в этом мире? Действительно ли мы обладаем свободой, или мы просто участники грандиозного эксперимента под названием "естественный отбор", где каждый выбор, каждое правило, вытекающее из нашего опыта, — лишь нить в ткани предопределённой судьбы?»

Завтрак был окончен. Прескотт подошёл к шкафу. Движения были точными, выверенными годами: серый костюм, накрахмаленная белая сорочка, тёмно-синий галстук с гербами университета, кожаные лоферы коричневого оттенка. Он облачался в эту броню, словно в театральный костюм — роль была навязана извне, и играть её приходилось вопреки собственной воле.

«Свобода? Но даже этот неуловимый дар остаётся неосуществлённым. Как можно всерьёз заявлять о своей свободе, когда пути Господни неисповедимы? Если высшая сила уже начертала нашу судьбу, то то, что мы принимаем за свободу, — не более чем космическая забава, в лучшем случае — грандиозный эксперимент, но уж точно не та вольность, о которой мы так страстно мечтаем…»

Он остановился перед зеркалом у входной двери. Последние штрихи к образу: парфюм, часы. Два резких пшика — аромат лёг на кожу невидимым клеймом. Прескотт открыл прикреплённую к зеркалу тумбочку и достал часы — серебряный корпус на чёрном кожаном ремешке. В тот момент, когда он застёгивал их на запястье, взгляд невольно упал на фотографию, стоявшую здесь же.

Чёрно-белый снимок. Девушка лет двадцати. Её улыбка была единственным живым пятном в этом холодном, стерильном доме, который он сам про себя называл «одноэтажным гробом».

Прескотт замер.

«Пожалуйста, поймите… это была случайность. Не то чтобы такое случалось часто, но внезапная смерть во сне может прийти к любому из нас…» — фраза, выжженная в памяти, полоснула по нервам, как осколок стекла.

Он оторвал взгляд от портрета, схватил портфель и вышел из дома.

Тёплое осеннее Массачусетское утро пустило его в свои объятия.

«И всё же все обещания божественной справедливости для страдающих и угнетённых на этой земле остаются лишь пустым эхом — бесплодными словами, которые никогда не воплотятся в реальность. Есть ли в этом что-то удивительное? Подобно тому как учёный остаётся безразличным к судьбе мыши в неудавшемся эксперименте, так и космический порядок, похоже, остаётся безучастным к людским страданиям…»

Он подошёл к своему серому двухдверному «Мерседесу», купленному ещё восемь лет назад, в две тысячи семнадцатом, и с тех пор неизменному. Полированная поверхность кузова ловила тусклые лучи, отражая их с металлическим безразличием. Прескотт устроился на сиденье, положил портфель рядом и опустил ладони на руль. Монолог близился к завершению.

«И насколько я могу судить, в этой великой схеме мироздания мы все — лишь пешки в космической игре. Жалкие мыши в уже провалившемся эксперименте. В эксперименте, которому суждено быть стёртым из бытия, чьи останки будут сметены в бездну забвения и никогда более не упомянуты».

Ключ повернулся. Двигатель отозвался мощным рыком, разорвав утреннюю тишину. Машина рванула с места, оставив на асфальте едкий росчерк жжёной резины — след, исчезающий прежде, чем обрести форму.

Прескотт направлялся в Бардхэм — университет, где он преподавал философию. Ему был всего тридцать один год, но он уже занимал должность профессора, в то время как его сверстники лишь робко метили в аспиранты. Со стороны это казалось триумфом.

Он поступил в Бардхэм в восемнадцать. С такой жадностью вгрызался в предмет, что руководство университета сочло возможным позволить ему защитить докторскую экстерном. Так это выглядело в официальных отчётах.

Но сам Прескотт никогда не жаждал профессорского кресла. В нём не было фанатичного рвения или одержимости. Просто он обладал неким даром: способностью постигать суть вещей быстрее и глубже прочих, не прилагая к тому видимых усилий. Он не боролся с течением, позволяя судьбе нести его куда ей вздумается. Так он и стал профессором — словно бы по недоразумению, помимо собственной воли.

Но это была лишь сухая хроника его нынешних будней — жизни одинокого примата с изрядным интеллектом, бесцельно кочующего из одного каменного лабиринта в другой.

Однако так было не всегда. Временами в жизни каждого наступает миг, меняющий всё без остатка. Он приходит под разными личинами: в обличье человека, финансового краха или опасного преступления — не суть важно. Неизменно одно: после него жизнь становится настолько иной, что кажется, будто прежняя личность мертва, и лишь тело хранит её испаряющуюся тень.

Для Прескотта этот миг наступил восемь лет назад в баре «Сейм Дженерейшн». Тот вечер стал местом казни его прежнего «я» и одновременно —Гробом Господнем, где зародилась новая сущность.

Этот бар у моря по-прежнему стоял на своём месте по пути к университету. И всякий раз, проезжая мимо, Прескотт заново переживал тот момент — словно время не ушло вперёд, а застыло в чудовищном цикле, разорвать который способна только смерть.

Вот и этим пасмурным днём, проносясь по шоссе мимо заведения, он снова погрузился в воспоминания о дне своего перерождения.

Глава 3

(8 лет назад)

Бар «Сейм Дженерейшн» жил своей неизменной жизнью — как аквариум с яркими тропическими рыбками, чьи бессмысленные траектории никогда не пересекаются с реальностью за стеклом. Здесь собирались отпрыски богатых семей, обсуждающие комплектацию нового «Альфа Ромео» с той же страстью, с какой иные дискутируют о поэзии; юноши и девушки, с лёгкостью транжирившие целые состояния, и прочие персонажи, для которых деньги никогда не были целью существования.