Николай Подройкин – Не Божий Промысел (страница 4)

Он отстранился ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом — глубоким, как океан, и ярким, как звёздное небо.

— Приношу свои извинения. Я — Прескотт. Прескотт Мун.

— Мун? — Она рассмеялась, и звук её смеха напоминал звон хрусталя — чистый, пронзительный, завораживающий. — Звучит как сценический псевдоним.

Прескотт был уже полностью очарован ею. Её смех он не воспринимал как что-то обидное или бестактное — напротив, почему-то радовался её внезапным порывам, её спонтанности…

— Это настоящее имя.

— У тебя, наверное, есть интересная история, связанная с ним?

— Да, есть.

— Тогда ты должен мне кое-что.

— Что?

Она стала серьёзной, выражение лица почти строгое, — прежде чем рассыпаться в смехе, словно не смогла удержать маску дольше нескольких секунд.

— Никаких высокопарных речей сегодня. Если начнёшь… я сделаю это.

— Что сделаешь?

С нарочитой преувеличенностью она изобразила британский акцент — настолько чудовищно плохой, что он граничил с пародией.

— Я буду говорить с таким ужасным британским акцентом, что тебе придётся убежать.

Она разразилась смехом — заразительным и звонким. Он присоединился, и напряжение между ними лопнуло навсегда, как перетянутая струна, освобождая место для чего-то нового, настоящего.

— Хорошо, без пафоса! — Он улыбнулся, чувствуя, как слова льются сами собой, без усилий и масок. — Коротко говоря: один из далёких предков моей семьи совершил нечто поистине значимое под луной. И так вышло, что каждый в моём роду тоже сделал что-то важное. Кто-то случайно, кто-то сознательно выбирал нужный момент. Но суть всегда оставалась одной и той же.

Он закончил говорить, а она всё смотрела на него, изучая взглядом, в котором читалась не просто заинтересованность, а нечто большее — словно она видела в нём то, что он сам в себе не замечал. Её лицо озаряло выражение, которое можно встретить лишь у человека, испытывающего самые светлые чувства, — как у ребёнка, впервые увидевшего чудо.

— А ты уже сделал что-нибудь? — спросила она, и в её голосе звучала не просто любознательность, а искренняя вера в то, что его ответ будет важен.

Он посмотрел на волны, накатывавшие на берег, будто отсчитывая мгновения их жизни, затем снова на неё.

— Думаю, мы делаем это прямо сейчас. Ты и я. На этом пляже.

И они продолжали танцевать — луна была их единственным свидетелем, прибой — метрономом, а ночь разворачивалась вокруг них, словно обещание, которое ещё предстоит исполнить.

Ни он, ни она не могли понять, что же за эту короткую встречу произошло такого, что они уже не могли быть друг без друга. Иные встречаются годами, живут вместе, но по-настоящему не знают друг друга. А они чувствовали, что знали друг друга вечность. Каждый из них уже полюбил судьбу другого и в душе благодарил её за то, что в эту славную ночь она привела их в один и тот же бар.

Глава 4

Флешбэк прервался, и Прескотт уже сидел в заглушённой машине на университетской парковке, словно застывшая фигура в раме ветрового стекла. Руки его по-прежнему сжимали руль — не мёртвой хваткой, но с той механической цепкостью, какая бывает у человека, забывшего, как отпустить. Взгляд упирался в пустоту перед собой; дыхание, размеренное и глубокое, напоминало прилив и отлив невидимого моря. В глазах — ни тени волнения, лишь холодное, почти стерильное безразличие. А в голове чётко звучало его ежедневное пожелание самому себе: «Дотянуть бы до вечера».

Он медленно поднял взгляд к зеркалу заднего вида. Отражение встретило его лицом, которое он едва узнавал. Прескотт взял коричневый портфель — старый, потрёпанный, с царапинами, рассказывающими историю бесчисленных переходов между лекционными залами, — и вышел из машины.

Вокруг него жизнь университета текла своим чередом, яркая и беспечная. Студенты, облачённые в безупречные наряды, словно сошедшие с обложки глянцевого журнала, скользили мимо: смеялись, переговаривались, устраивались на газонах с книгами и кофе. Кто-то спешил на занятия, кто-то просто наслаждался теплом дня, будто время принадлежало им безраздельно. Прескотт шёл сквозь эту толпу, не замечая её, а она, словно по негласному уговору, расступалась перед ним — не из уважения, а из инстинктивного желания избежать столкновения с чем-то, что нарушало их гармоничный мир.

Лишь с одной из этой толпы привилегированных он встретился взглядом, когда обернулся к газонам. Там, в позах, исполненных нарочитой расслабленности, расположились три студентки. Позы, смех, небрежные жесты — всё кричало о привилегиях, о деньгах, о беззаботности, которую можно купить. И вот с одной из них — её звали Адель — он встретился взглядом на несколько секунд, а потом отвёл глаза. Остальные подруги наблюдали за Прескоттом с любопытством, какое бывает у зрителей в зоопарке, разглядывающих редкое, но не слишком ценное животное.

— О, смотрите, профессор Драма! — бросила одна из них, хотя её подруги и так следили за его фигурой.

— Да, ни за что не перепутаю его ауру, — сказала Адель, и в её голосе прозвучала нотка, которую трудно было определить: не то восхищение, не то тревога.

— Боже, он выглядит так, будто его каждое утро будят звонком из девятого круга ада, — с лёгким отвращением добавила третья, словно пытаясь отгородить себя от чего-то, что её смутно тревожило.

— Да не так уж он и плох. По крайней мере, лучше этого Стоуна, — вступилась за него Адель, раздражённая тем, как легко её подруга Ники поддавалась поверхностным суждениям.

— Стоун хотя бы с людьми умеет общаться, — парировала Ники, словно это было неоспоримым достоинством.

— Ага, и поэтому дрочит на студенток в перерыве между парами. Прям очаровашка! — сказала Адель, хотя слухи об этом давно стали общим достоянием университета.

— Да пусть хоть с партами трахается. Мне вообще пофиг. Пока я этого не вижу, мне это не мешает жить, — упрямо отрезала Ники, словно защищая свой маленький мирок от любых вторжений.

— Всё равно. Мне он нравится — есть в нём что-то… — Адель замолчала, подбирая слова. — Конечно, он мрачноват, но даже это придаёт ему мистический вайб академика. Словно он знает что-то, чего не знаем мы.

— Ой, да ладно! Нашла тоже Шопенгауэра, — усмехнулась Ники, но в её голосе проскользнула тень сомнения.

— Ники, я три недели пыталась поймать его взгляд. А когда наконец удалось, он смотрел на меня так, будто видел насквозь. Это страшит и притягивает одновременно. Я не знаю… Он просто завораживает меня, — произнесла Адель с той чувственной серьёзностью, какая бывает только у девушек, впервые столкнувшихся с чем-то, что выходит за рамки их привычного мира.

— Да, я б ему дала, — внезапно вклинилась Софи, и голос её звучал так же непринуждённо, как если бы она говорила о погоде.

— Софи, блин! — одновременно воскликнули Адель и Ники, и голоса их слились в едином порыве негодования.

Но Софи лишь пожала плечами, сохраняя ту же расслабленную позу:

— Что? Скажите ещё, что вам не любопытно, какой он в постели: глубокий исследователь или просто плывёт по течению. Адель уже не слушала её. Её взгляд следил за Прескоттом, который удалялся, словно тень, скользящая между деревьями. Он завораживал её — не красотой, не харизмой, а чем-то неуловимым, что она не могла назвать. В нём чувствовалась глубина, которой так не хватало этому месту, этому миру, где истинная ценность знаний давно была подменена кричащей повесткой и дилетантизмом. При этом она не скрывала от себя, что хотела бы с ним переспать — такова была её природа.

— Я говорю вам, он твёрдая десятка! — не унималась Софи.

Адель бросила на неё недовольный взгляд, но отвечать не стала. Вместо этого она снова посмотрела вслед Прескотту, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на тоску — тоску по чему-то, что она едва осмеливалась назвать.

Шли пары. Аудитория была заполнена едва ли на треть — возможно, это объяснялось тем, что некогда величественная и непреложная философия прошлых столетий постепенно растворялась в воздухе, уступая место чему-то более поверхностному, более удобному для восприятия.

Прескотт сидел без пиджака, небрежно облокотившись на спинку стула. Его поза не выражала ни усталости, ни расслабленности — лишь ту отстранённую сосредоточенность, которая всегда делала его похожим на человека, наблюдающего за миром сквозь толстое стекло. Взгляд был прикован к листку бумаги, будто в строчках таился ответ на вопрос, который он не решался задать вслух.

Наконец, не поднимая глаз, он произнёс — тихо, почти шёпотом, но с той особой интонацией, от которой в аудитории мгновенно воцарилась тишина:

— Предлагаю пока пропустить Майринка5[1] и его так называемую «тёмную прозу» и перейти к Францу Кафке6[2].

В задних рядах раздался сдержанный шёпот, а затем один из студентов, явно воодушевлённый собственной смелостью, поднял руку.

— Простите, но разве Густав Майринк не является одной из ключевых фигур немецкой философии и литературы начала двадцатого века?

Прескотт медленно поднял взгляд. Его глаза, холодные и пронзительные, словно сканировали собеседника, обнажая все скрытые мотивы, все неуверенные мысли, прятавшиеся за этим вопросом. Студент невольно отвёл глаза — будто столкнулся с чем-то слишком ярким и тяжёлым.

— Да, является, — ответил Прескотт всё тем же ровным, почти безжизненным голосом.