Николай Павленко – Рядовой (страница 8)

Но раны не было. Был лишь едкий, унизительный запах, поднимавшийся от моих ног. Чей-то мочевой пузырь объявил мне ночную диверсию. Кто-то, чьё лицо скрывала тьма, пометил меня, как зверь метит свою территорию. Как последнего изгоя.

Первая волна – ярость. Бешеная, слепая. Найти. Избить. Убить, чёрт возьми.

Я стал будить Джерри, думая, что это он, пьяный, устроил такой потоп. Но его спина тоже была мокрой. Мы лежали в луже, два воина, от которых пахло не порохом и кровью, а страхом и человеческой слабостью. Я хотел найти виновного, избить его, а может, даже убить. Но гнев тут же схлынул, сменившись ледяной усталостью. Устраивать кровавую бойню из-за мочи? Нет.

Я решил, что этот негодяй вряд ли сознается, а устраивать сцены на сегодня хватит.

Я вышел во двор покурить. И в синем холодном свете луны увидел его. Он сидел, прислонившись к стене, и спал. На нём был полный комплект современного легионера: каска, бронежилет, разгрузка, набитая магазинами. Он был похож на каменного солдата с древнего монумента, заснувшего на посту на тысячу лет.

Я смотрел на него и думал: как? Как можно уснуть в этом стальном корсете, который впивается в тело, в этом шлеме, который давит на череп? Ответ пришёл сам собой: когда усталость перевешивает боль. Когда тело и разум настолько измотаны, что уже не воспринимают неудобства – они воспринимают только возможность хоть на секунду отключиться.

Он спал, и его сон был страшнее любого кошмара. Это был сон зверя в клетке, всегда готового к удару. Это была последняя черта, за которой заканчивается солдат и начинается механизм. Механизм, который может функционировать – стрелять, двигаться, даже спать, – но в котором почти не осталось ничего человеческого. Я не стал его будить. Я понял, что лишить его этого жалкого, стального сна – самое жестокое, что я могу сделать.

Утром двенадцатого мая мы начали собираться на промке. Слева от нас был завод «Заря». Мы шли группами по сто человек вместе с Ахматом и другими батальонами.

Среди руин войны мы наткнулись на оазис мирной жизни – упаковку кваса в жестяных банках. В этих банках хранился вкус мирной жизни. Я взял банку с квасом и открыл клапан. В нос ударил шипучий напиток – сладковато-кислый, с хлебным ароматом. Я сделал первый глоток. И произошло чудо. Вкус был не просто вкусом. Он был машиной времени. Он был порталом.

В одно мгновение я перестал быть в аду Рубежного. Я оказался на крыльце своего дома, как в детстве, после футбола. Жара, пот градом, а в руке – такая же ледяная, шипящая банка кваса. Я слышал стрекот кузнечиков в траве, крики ребят, доносившиеся с поля, и чувствовал безграничную, ничем не омрачённую радость бытия.

Война отступила. Не на время – она была уничтожена. Её не существовало. Был только этот вкус на языке и воспоминание, настолько яркое, что вот-вот материализуется. Это длилось мгновение. Один глоток. Потом я открыл глаза. Снова пыль, руины, запах гари. Но в этом мгновении заключалась вся трагедия и вся надежда. Война может отнять всё. Но она бессильна против вкуса кваса на языке ребёнка, которым ты когда-то был. Она может убить тебя, но она не сможет убить твоё прошлое. И пока жив хоть один отголосок этого прошлого, ты ещё человек, а не пустая оболочка.

А следом, словно подарок из другого измерения, появились свежайшие яблоки, шоколад и другие продукты – осколки цивилизации, чудом уцелевшие в этом хаосе.

Рыжий сказал:

– Ничего не берите! Возможно, это отравлено!

Предупреждение Рыжего повисло в воздухе, словно проклятие. Но голод и жажда наживы оказались сильнее разума. В этом и заключалась суть войны – борьба инстинктов и разума. Я взял пару яблок и плитку белого шоколада, тут же съел их и был просто счастлив.

Мы разделились на три группы, чтобы зачистить большую территорию, но через некоторое время снова соединились, так как местность была сложной, с обрывами и холмами. Наша группа немного отстала, застряв на песчаных барханах. Мы оказались в конце колонны, впереди шёл Ахмат.

Тишину разорвал не крик, а шёпот. Шёпот, который был страшнее любого взрыва.

– Воздух!

Это слово прокатилось по колонне не как волна, а как мороз по коже. Небесный хищник. Он был не там, в небе. Он был уже внутри нас, в спазме желудков, в пересохших ртах. Мы бросились под деревья, в тень, прижимаясь к земле. Мы не прятались. Мы пытались исчезнуть. Раствориться. Стать частью пейзажа – камнем, кочкой, трухлявым пнём. Любой ценой избежать внимания всевидящего стеклянного ока, плывущего над нами.

Мы затаили дыхание, словно от этого зависела наша жизнь. Может, так оно и было. Мы слушали. Не жужжание мотора – мы слушали тиканье собственных жизней. И понимали: мы – дичь. И охота началась.

Спрятавшись под кронами деревьев и переждав некоторое время, пока всё не стихло, я решил перекусить. Мы делились друг с другом провизией, кто-то интересовался, халяль это или нет? Немного подождав, пока улетит дрон, мы двинулись дальше.

Когда мы добрались до завода, доклад Ёжика прозвучал как музыка победы: «В конце цеха вижу технику!» В этот момент он показал своё лицо охотника. План захвата родился мгновенно, как шахматный ход: «Держите её на прицеле, мы попробуем захватить». По команде гранатомётчики должны были уничтожить её, если вдруг что-то пойдёт не так. Самое интересное, что техника была заведена. Война научила нас: иногда лучший способ победить – не уничтожить, а взять в плен.

Мы находились в начале ангара, а техника – в конце. Скиф сказал, чтобы подошли два бойца, но никто не хотел идти. Тогда мы с Джерри пошли к Скифу.

Мы вошли не в ангар. Мы вошли в гипермаркет Апокалипсиса. «Чёрная пятница». Стеллажи ломились. Но не от стиральных порошков. Это была смерть, упакованная в яркие коробки, и быт, расфасованный по калибрам. И мы, как обезумевшие обыватели в день распродаж, набросились на полки. Не было ни очереди, ни вежливых «извините». Был лишь дикий, животный азарт потребления. Мы хватали тушёнку, патроны, медикаменты, бронепластины – всё, что плохо лежало, и сходили с ума от этого изобилия.

Мы не собирали трофеи. Мы совершали шопинг. Мы расплачивались за эти товары не деньгами, а своими нервными клетками, своим страхом, своими будущими кошмарами. И скидка была стопроцентной – за риск быть взорванным на складе собственных побед. На кассе сидела не кассирша, а старуха с косой, которая выбивала нам не чек, а похоронку. Это был самый отчаянный вид потребительства: ты потребляешь ресурсы противника, его землю, его жизни. А в награду получаешь его тушёнку и носки.

И мы, как обезумевшие обыватели в «чёрную пятницу», набросились на полки. Не было ни очереди, ни вежливых «извините». Был лишь дикий, животный азарт потребления. Мы хватали тушёнку, патроны, медикаменты, бронепластины – всё, что плохо лежало, сходя с ума от этого изобилия. Наши бойцы копошились в этой куче, извлекая из неё свидетельства чужой катастрофы и своей победы. Скорее всего, это был военный склад снабжения, откуда всё необходимое распределялось по взводам, ротам и батальонам.

Сначала сапёры проверили, не заминирована ли работающая техника.

Сапёры сказали:

– Теперь всё чисто.

Я нашёл немного порванный рюкзак, который кто-то забраковал, и начал собирать в него всякую всячину. Я нашёл один блок «Романса», сосиски в жестяной банке, сгущённое молоко «ЛяКрема» и прочую всячину.

Среди трофеев мои пальцы наткнулись на нечто немыслимое – куриную тушёнку. Но не в привычной жестяной банке, а в стеклянной, сквозь которую было видно всё: белое аккуратное мясо, прозрачный бульон, одинокий лавровый лист. Это была не еда. Это был экспонат. Доказательство существования иной цивилизации, где даже на войну отправляют не утилизируемые консервы, а нечто, приближенное к домашней кухне. Я держал эту банку в руках и чувствовал себя дикарём, впервые увидевшим стекло. В нашей реальности тушёнка была топливом, серой массой в железной банке, которую можно было открыть штыком. Здесь же она была почти священной. Стеклянная банка требовала осторожности, она могла разбиться. Она была хрупкой, как и то мирное время, которое она олицетворяла.

В этом и заключался весь ужасающий диссонанс войны: они брали с собой в зону боевых действий стеклянные банки с курицей, словно отправлялись на пикник. Мы жевали то, что не жалко было выбросить. Их война была чистой, технологичной, почти стерильной. Наша – грязной, вонючей, построенной по принципу «лишь бы не сдохнуть с голоду».

Мы вдруг оказались как на распродаже в «чёрную пятницу». Все так увлеклись сбором трофеев, что забыли о безопасности. Но как следует «пошмурдячить» нам не удалось.

Скиф сказал:

– Я позвал вас не для этого. Нужно привязать флаг к машине.

К антенне было привязано красное полотенце. А к ребристому мы начали привязывать красное одеяло. Загрузив набитые рюкзаки в «Бэху», Скиф сказал ехать к Чёрному. Ахматовцы затащили генератор в «Бэху», другие погрузили в «Бэху» наполненные рюкзаки.

Вчетвером: водитель-механик Молодой, я, Джерри и один ахматовец – мы начали отъезжать от цеха. Мы хоть и сообщили нашим по рации, что будет ехать техника с такими-то знаками, но доверия всё равно не было.

Ахматовец, который вёз генератор, спросил меня: