Николай Павленко – Рядовой (страница 10)

– Щелчок.

– Тишина.

– Глупая недоуменная улыбка.

А потом – не взрыв, не мгновение. Агония! Долгая, мучительная, на тёплом асфальте, усыпанном осколками разбитых бутылок и окурками. Он истекал кровью под визг девчонок и всё это время смотрел на пистолет с немым вопросом. Он забыл про патрон в патроннике. Своими понтами он обеспечил себе не героическую смерть, а долгое, унизительное умирание.

Эта смерть, древняя, как мир, преследовала меня здесь, среди новых смертей. Она напоминала: война – это не только про тех, кого убивают. Она про тех, кто убивает себя сам – от глупости, от отчаяния, от непонятной тоски. Тогда это казалось диким, немыслимым абсурдом. Теперь, после «Сталкера», я понимал: это не было случайностью. Это была та же самая война. Она не всегда начинается с выстрела. Иногда она начинается с тишины внутри человека. И заканчивается тоже тишиной.

Я перебрался в соседний дом к своему взводу. Переночевав там, мы посмотрели видео, на котором Новичок стреляет из подствольника в частном секторе. Мы смотрели и завидовали ему, что у него есть такое оружие.

Он сказал нам:

– Я новичок на войне!

Пришёл Чёрный и стал предъявлять что-то Скифу. Скиф пытался аргументировать свою позицию, но Чёрный не желал ничего слушать. После этого Скиф подошёл ко мне и спросил:

– И что с ним делать?

Я промолчал, лишь пожав плечами. После перекура пришла команда грузить БК в «Уралы». Если бы я знал, что у нас во дворе находится склад БК, я бы и за километр туда не подошёл. Линия фронта проходила в нескольких километрах от нас, и если бы туда прилетело, случилась бы большая беда. Мы загружали два полных «Урала» всякой всячины больше часа, хотя нас было около двадцати человек. Я заметил, что тандемных выстрелов для РПГ было всего пять или шесть штук. В то время как кумулятивных снарядов было сотни «морковок», осколочных вообще не было.

Приехали «Бэхи».

Рыжий сказал Дэну:

– А ты поедешь внутри «Бэхи», залезай в багажник!

Дэн ответил:

– Я не поеду внутри! Я что, сумасшедший?

Рыжий сказал:

– А куда ты денешься? Скажут ехать внутрь, поедешь внутрь.

Ден сказал:

– Ну, если надо, то поеду.

Внутрь «Бэхи» мы сложили свои рюкзаки. Места не осталось, и все забрались на броню. Они приехали не как машины – они приползли, как усталые железные букашки, изрешечённые пулями и осколками. «Бэхи». Броневики. Они были нашими ковчегами в этом море огня.

Нас было пятнадцать. Не человек – пятнадцать единиц груза, которые нужно было погрузить на «Бэху». Мы забирались на броню, цепляясь сапогами за скобы, как альпинисты за выступы. Мы усаживались друг рядом с другом, втискивались в щели между ящиками с боеприпасами. Мы превращались в единый многоголовый дышащий организм, приросший к спине стального чудовища.

Не было ни «я», ни «он». Было «мы» – спрессованная масса тел, потных спин, нервно сжатых кулаков. Двигатель рычал, вибрация проходила сквозь броню, сквозь сапоги, проникала в самое нутро, выбивая из головы все мысли, кроме одной: держись. Держись за броню, держись за товарища, держись за жизнь.

Мы были не солдатами на бронетранспортёре. Мы были его живым панцирем, его живой, страдающей оболочкой. Он вёз нас навстречу смерти, а мы, обнимая его стальные бока, молились, чтобы он вёз нас навстречу жизни.

Я сел справа за башней, о чём впоследствии очень пожалел. Выхлопная труба у «Бэхи» тоже располагалась справа. Мне постоянно приходилось отворачиваться, чтобы глотнуть свежего воздуха, но деваться было некуда.

Мы ехали колонной на расстоянии от ста до пятисот метров в зоне прямой видимости. Сначала ехали «Бэхи», а в конце – танки. Колонна, лязгая гусеницами и поднимая дорожную пыль, выползла на центральную улицу.

И тут он появился – храм. Не храм – его призрак. Купола, пробитые осколками, зияли чёрными дырами, но крест на главном из них всё ещё держался, упрямо вонзаясь в небо, словно последний зуб в разбитой челюсти.

И вот она началась – немая литургия. Половина бойцов крестится, многие трижды. Без слов, без священников. Половина бойцов, проезжая мимо, начала креститься. Старомодно, истово, по-бабушкиному, троеперстием. Ладони, пахнущие порохом и потом, касались лба, живота, плеч.

Это был не акт веры. Вера требует надежды. А у нас её не было. Это был акт отчаяния. Древний, дорелигиозный инстинкт – совершить действие, когда все слова обесценились, а разум бессилен. Постучать по дереву. Плюнуть через плечо. Перекреститься.

Они молились не Христу. Они молились Случаю, Хаосу, Судьбе – тому безликому чудовищу, которое решало, жить им или умереть в следующие пять минут. Храм не был домом Бога. Он был просто ориентиром, местом силы, где можно было попросить у Вселенной небольшой отсрочки. Этот жест был магическим ритуалом, последним заклинанием, которое человек, загнанный смертью в угол, бросал в лицо небу. Это была самая искренняя молитва – молитва без надежды на ответ.

Я ехал на третьей «Бэхе», за нами ехал танк.

Внезапно колонна замерла. Мы замерли. В кромешной тишине до нас донёсся звук. Невероятный, невозможный, противоестественный звук. Звук мирной жизни.

Это был работающий магазин. Не разрушенный, не разграбленный. С целыми стёклами и даже с чем-то вроде вывески. Он стоял там, на обочине ада, как мираж, как ловушка инопланетян. Двое наших, Смайлик и Витя, спрыгнули с брони и побежали к нему, как загипнотизированные.

Мы смотрели им вслед, затаив дыхание. Мы ждали, что вот-вот дверь магазина откроется и оттуда хлынет не свет, а тьма или что здание просто взорвётся, не оставив от них и следа.

Они вошли и пропали… По рации впереди передали: «Продолжаем движение». Порычав мотором в качестве сигнала, мы увидели, как они выбегают из магазина, сжимая в руках какие-то свёртки. Они запрыгнули обратно на броню, и колонна рванула с места, словно убегая от этого призрака нормальности.

Забрав их, мы двинулись дальше, поедая купленные ими ништяки – сосиски с батоном и лимонад. Магазин был частичкой того мира, о котором мы уже почти забыли. И его внезапное появление было не утешением, а жестоким намёком на то, что мы уже никогда не сможем вернуться туда, к нормальной жизни.

Дорога шла через высокий сосновый бор, и нам открылась картина недавней засады.

Прямо посреди дороги стояли они. Не танки и не «Бэхи», а их обгоревшие остовы. Десять, может быть, с дюжину машин. У некоторых танков оторвало башни, и они упали на землю в десятках метров от танка, уткнувшись в грязь.

От них не шёл дым. Всё уже сгорело. Остался только металлический пепел ржавого цвета и тяжёлый, сладковато-горький запах гари, смешанный с чем-то ещё, что мы все знали, но не произносили вслух. Статистическое. «Видимо, кто-то до нас попал там в засаду».

Эта фраза – «попал в засаду» – не была выражением сочувствия. Это была констатация факта, как констатация того, что на участке произошло ДТП. «Кто-то». Безликое, абстрактное «кто-то». В этих железных коробках горели не люди, а «кто-то». Сведение человеческой жизни к анонимной статистической единице. «Дюжина машин. Кто-то попал в засаду». Мы проехали мимо, и это молчание было страшнее любых слов. Это означало, что мы приняли эти правила. Что мы уже стали частью этой машины, которая перемалывает «кого-то» и едет дальше, к следующей засаде, где, возможно, «кем-то» будем уже мы.

Зернохранилище.

«Случайность существует лишь в нашей голове, в нашем ограниченном восприятии. Она – отражение границ нашего познания». Франц Кафка.

Приехав на зернохранилище, мы спрятали технику в пустующих ангарах. В общей сложности там спрятали около десяти «Бэхов». Танки спрятали где-то в другом месте. Как я понял, раньше там стояли комбайны и сеялки, но сейчас их там не было. Был отдан приказ вырыть окопы по периметру. Сначала мы рыли окопы возле дороги, устроив там что-то вроде дота с пулемётом. Второй точкой была выбрана лесопилка с лестницей на второй этаж и крышу, откуда открывался лучший обзор. Третья точка находилась далеко от дороги, но близко к противнику. Там у дерева на опушке леса вырыли окоп, куда могла зайти диверсионно-разведывательная группа.

В зернохранилище мы принесли поддоны и постелили на них карематы. У меня, в отличие от большинства, не было спального мешка. Я пытался укрыться бронежилетом. Тяжёлые, холодные керамические пластины легли на грудь, как надгробие. Ночь в зернохранилище была не просто холодной. Она была экзистенциальной. Это был не холод воздуха, а холод космоса, безжизненного вакуума, в который нас выбросило. Мороз пробирал до костей, напоминая о бренности бытия. Я свернулся калачиком, вжимаясь в ледяной спальный мешок, и слушал тихий хрустальный звон собственного замерзающего тела. Холод был не снаружи. Он был внутри. Он медленно и методично высасывал из меня не тепло – саму жизнь, оставляя лишь пустую хрупкую оболочку. Война убивает не только пулями. Она убивает тихо, через этот всепроникающий экзистенциальный холод. Она напоминает тебе, что ты – всего лишь тело. Слабое, уязвимое, временное. И первая её победа – это не когда ты убит, а когда ты замёрз и смирился. Это была не просто ночь. Это был урок. Она убивает тихо, медленно, через голод, грязь и вот этот всепроникающий экзистенциальный холод. Она напоминает тебе, что ты – всего лишь тело. Слабое, уязвимое, временное. И первая её победа – это не когда ты убит, а когда ты замёрз и смирился.