Николай Павленко – Рядовой (страница 7)

Он ответил:

– Аллах Акбар.

Скиф сказал:

– Нужно выкопать окоп у дороги рядом с гаражами.

Выкопав яму по колено, лопата с противным скрежещущим звуком отскочила от земли. Не от земли – от спрессованного за десятилетия каменного сердца Рубежного. Под тонким слоем пыли лежал не грунт, а монолит из щебня, битого кирпича и истории, который нам не поддавался. Мы бились о него, как о броню невидимого танка. Каждый удар лопаты отдавался в костях, но не приносил победы. Мы не копали окоп – мы пытались поддеть алмаз ногтем. И тогда родился другой, более отчаянный и более гениальный план. Мы нашли кувалду и пошли в гараж. Не копать, а ломать.

Удары кувалды по стене были не актом разрушения, а актом созидания. Мы выбивали не бойницу, а окно в другой мир – мир, где можно выжить. От каждого удара откалывались куски штукатурки, обнажая рыжую, дряхлую кирпичную плоть дома. Это был катарсис. Мы не могли победить землю, но мы могли победить стену. Умение приспособиться, найти лазейку в реальности, устроить себе нору на краю апокалипсиса. Мы не копали окоп. Мы его выгрызли.

Окоп легко можно было спалить с помощью «птички». Разумнее было воспользоваться уже готовым дотом, в котором оставалось только сделать бойницу. Было назначено круглосуточное дежурство: по два человека на два часа. Джерри нашёл вино и решил уничтожить его, выпив, но я отказался.

Вдруг я услышал звук мотора и, выглянув в бойницу, увидел легковой автомобиль, ехавший в нашу сторону. Инстинкт сжал пружину внутри меня раньше, чем мозг отдал команду. Я уже бежал, на ходу снимая автомат с предохранителя.

– За мной, на прикрытие!

Сняв автомат с предохранителя и передёрнув затвор, я накинул ремень на шею.

Выбежав на середину дороги, я поднял левую руку вверх и закричал:

– Тормози!

Жест, от которого сейчас могла зависеть жизнь. Водитель резко затормозил, так что поднялись клубы пыли. Джерри сидел за углом с автоматом, целясь в водителя. Пальцы моей правой руки уже лежали на спусковом крючке. Мир сузился до щели прицела и бледного, перекошенного лица за лобовым стеклом. В висках стучало: свой-чужой, свой-чужой? Один неверный шаг, полсантиметра движения пальца – и всё кончено. Война – это секунды, за которые ты должен решить, кому жить, а кому нет.

Сквозь клубы пыли я разглядел только одну фигуру на водительском месте и крикнул:

– Руки вверх!

Когда пыль осела, я крикнул:

– Москва!

На что он должен был ответить: – Кремль! Но он ничего не ответил.

Тогда я крикнул:

– Пароль?

Он ответил, что не знает никакого пароля. Я сказал: «Выходи из машины», и он вышел. Я спросил его позывной и из какого он подразделения? Он сказал, что свой, из такой то бригады. Связываясь по рации со Скифом, я спросил, есть ли такие бойцы с таким позывным? На что он ответил, что таких не знает и пусть назовёт позывной командира роты или батальона. Только тогда был дан правильный ответ, и мы выдохнули и отпустили его.

Он рванул с места, пытаясь поскорее убраться от нас, от наших прицелов, от этого места, где его чуть не убили свои же. Но дорога, изуродованная войной, уже приготовила для него последнюю ловушку. Колёса беспомощно забуксовали в разбитой колее, прогрызенной в земле гусеницами танков. Он оказался в западне. Свободный, но пойманный.

И тогда Джерри, всё тот же вечный Джерри, отложил автомат. Без слов, без команды он подошёл к машине и упёрся плечом в багажник. Он был пьян, он был смешон, он только что был на волосок от гибели, но сейчас он просто помогал застрявшему человеку. В этом жесте не было ни героизма, ни братства. Это был простой, почти механический акт: машина застряла – нужно толкать. Он напрягся, его лицо покраснело от натуги, сапоги скользили по грязи. Двигатель взревел, и машина, ведомая Джерри, дернулась и выбралась из плена.

Я вспомнил, как на «срочке» у нас был опознавательный сигнал «свой-чужой» «Шиц». Это было в Калининградской области, в Приморске. Когда я вспоминаю об этом, у меня перед глазами сразу встают прадедовские награды времён Великой Отечественной, среди которых была медаль за взятие Кёнигсберга. А вот на контракте в пятнадцатом году был другой сигнал – «Чи-чи».

Позже ко мне подошёл гражданский и спросил, можно ли ему забрать свою машину из гаража? На что я ему ответил:

– Конечно!

В это время наши бойцы вскрывали гаражи в поисках транспорта и бензина. Я хотел было добавить: «Если возникнут проблемы, обращайтесь», но промолчал. Я решил сам посмотреть, всё ли идёт по плану.

Мы с Джерри записывали видео, как он в разбитом гараже увидел раскуроченную «четвёрку». Увидев, что я снимаю на телефон, Джерри начал играть на камеру, сказав:

– Ты только посмотри! Какие негодяи взяли и сломали такую «четвёрку», а ведь на ней можно было бы возить огурчики с помидорчиками огороднички.

Играл он очень смешно и весело, ему бы комедийное шоу вести, а он, дурачок, пошёл воевать.

Когда нас сменили, мы пошли домой. Джерри споткнулся о колею – неуклюже, по-дурацки, растопырив руки и выронив оружие. Он рухнул на землю, подняв облако пыли. Лежа на животе, он на мгновение замер, глядя на меня, и крикнул:

– Выход!

Он выкрикнул это в пустоту, словно агонизирующий актёр, забывший реплику, но вынужденный доиграть сцену. Но я-то точно не слышал никакого «выхода» и тем более своими глазами видел, как он споткнулся и упал. Его нелепое поведение рассмешило меня, и я сказал ему:

– Да ты просто на ногах не держишься от вина.

Джерри был нашим шутом. Его клоунада была щитом, которым он отгораживался от ужаса происходящего вокруг. Когда он с комичной грустью гладил разбитый «Жигуль», говоря об огурчиках, за этим стояла не просто шутка. Это была тоска по миру, где главной трагедией была разбитая машина, а не разбитый череп. Он пил не потому, что был алкашом, а потому, что его щит из шуток был слишком тонок и ужас просачивался сквозь него. Алкоголь был тем предохранителем и способом переключиться и выйти из состояния аффекта, иначе можно было сорваться и потерять контроль.

Вернувшись домой, я услышал звуки, которые никак не вязались с войной: дикий, безудержный сигнал машин, словно на деревенской свадьбе. Я вышел на улицу и увидел это. Две машины, облепленные людьми. Они висели на дверях, сидели на капоте, багажнике и даже на крыше. Они не ехали – они плыли, это было триумфальное, идиотское шествие победителей, сошедших с ума от того, что они ещё живы.

Они кричали, свистели, размахивали бутылками. Это была не радость. Это была истерика. Вакханалия на костях. Выплеск адреналина и ужаса, которые не нашли выхода в бою и теперь вырывались наружу в этой дикой, первобытной пляске.

Я смотрел на них и думал: вот она, обратная сторона. Цивилизация соскальзывала с нас, как плохо пришитые погоны, обнажая под ней дикаря, который, избежав смерти, пляшет на краю могилы. Не «Планета обезьян». Планета людей, которые наконец-то показали своё настоящее обезьянье лицо, всегда скрытое под маской приличий. Война сорвала все маски.

Вернувшись в дом, я решил прилечь отдохнуть в комнате слева, на полу, так как все кровати были заняты, пока я был на дежурстве. А идти искать другой дом мне не разрешил Скиф.

Скиф сказал:

– Где же мне вас потом искать?

Комбат, заставший пьяного Дена на посту, сказал об этом ротному, а тот поручил Скифу разобраться с ним.

Когда ему начали говорить: «Что ты палишься?», вместо раскаяния из его перекошенного рта поползли встречные предьявы. И вообще, он герой, и ему положены фронтовые сто грамм.

Удар Рыжего был не злым, он был… механическим. Как удар молотка по гвоздю, который мешает работе. Чисто, технично, без злобы. Дэн рухнул и при падении глухо ударился затылком о бетонный пол. Звук был страшный – тупой, окончательный.

Когда он очнулся, в его глазах читался не просветлённый разум, а животный, дикий ужас. Мозг, затуманенный алкоголем и сотрясением, выдавал единственно возможную версию: «Ударили сзади! Подло!». Он потянулся за автоматом. Это был уже не солдат, не человек – это был зверь в ловушке, готовый утащить за собой всех.

И тогда пространство разорвал Выстрел. Не тот, что убивает, – тот, что призывает к порядку. Единый, оглушительный, вбивающий гвоздь в тишину. Он был направлен не в человека – он был направлен в саму суть хаоса, в его сердцевину. В наступившей после него тишине было слышно, как оседает на пол пыль. И в этой тишине прозвучал голос Скифа.

– Брось. Оружие.

Это был не приказ. Это был акт созидания. Из хаоса и пьяного угара он одним выстрелом и двумя словами создал порядок. Вернул реальность, в которой есть командиры и подчинённые, приказы и дисциплина. В которой нельзя лезть за автоматом, потому что тебя ударили. Это был момент, когда война показала своё второе лицо. Не лицо врага, а лицо нашего собственного внутреннего зверя, которого нужно держать на прицеле, чтобы он не сожрал нас самих.

Забрав оружие, один из бойцов увёл дебошира в другую комнату, где тот стал жаловаться на произвол. Я сидел и смотрел на это, как в кино, только попкорна не хватало.

Перекусив трофейными ништяками, я лёг спать.

Меня вырвало из сна не криком и не взрывом. Меня разбудил жар. Странное, влажное тепло, расползающееся по ногам. Первая мысль в полусонном омуте – дикая, животная: Рана? Кровь? Я судорожно запустил руки в темноту, ища дыру в плоти, источник этого тепла, чтобы заткнуть её, не истечь кровью до потери сознания.