Николай Павленко – Рядовой (страница 6)

Я судорожно запихнул ампулы в разгрузку – не ради лекарства, а как трофей, как доказательство того, что существует другая, сытая жизнь.

Я замер у окна, затаив дыхание. Сначала – едва уловимый, но чужой шорох. Затем – тени, движущиеся в хаосе руин. Я прижался к стене, боясь выдать своё присутствие.

И я увидел их. Группу бойцов. Они шли не в атаку – они крались, как и мы чуть раньше, от дома к дому, используя те же укрытия и лазейки. Они были нашими двойниками, нашим отражением в кривом зеркале войны. Такие же сгорбленные фигуры, такая же напряжённая походка людей, идущих по краю пропасти.

Долгую секунду я не мог понять – свои они или чужие? Эта серая форма, эти одинаковые силуэты… Война стёрла между нами все различия. Мы были двумя стаями хищников, охотящихся на одной территории, абсолютно идентичными в своих инстинктах и страхах.

Присмотревшись, я увидел на них грязные, потемневшие и выгоревшие красные повязки, которые с трудом можно было разглядеть. Я окликнул их, и они отозвались. Свои. Но чувство тревоги не покидало меня. В тот миг я понял страшную истину: враг – это не чудовище. Враг – это твоё собственное отражение. Это такой же испуганный, уставший человек, который так же хочет жить и так же ищет, кого бы убить, чтобы не быть убитым самому. Мы не воюем со Злом. Мы воюем с самими собой, распавшимися на две враждующие половины.

Я сказал им:

– Здесь чисто, мы всё зачистили.

Они зашли к нам в дом, хотя шли параллельно фронту.

Я спросил у них:

– Есть сапёры?

Голова, увидев гранатомёт, потянулся к нему.

Фома сказал:

– Под гранатомётом лежит граната.

Голова ответил:

– Боишься – отойди.

Он взял гранату, а потом и гранатомёт и сказал:

– Это будет мой трофей.

Оружие – символ власти в мире, где правила писались кровью. Если ты не сапёр и не понимаешь, как работает ловушка, не трогай её – отойди. В этом коротком диалоге отражена вся философия войны – право сильного диктовать свои условия.

Пока мы хлопали глазами, они ушли, прихватив с собой два бинокля. Тогда я пожалел, что позвал их в дом, потому что они забрали все наши трофеи. Доложив Скифу о зачистке дома, он направился к нам. Впереди стояла полуразрушенная церковь, а вокруг неё – площадь с деревьями.

Нас собралось около тридцати человек. Было принято решение выдвигаться так же, небольшими группами – по пять человек. Сначала мы добрались до церкви, а потом до следующих многоэтажек. Добравшись до зданий, одна группа пошла зачищать дом слева. Мы пошли дальше, к недостроенной многоэтажке. Точнее, она была на стадии отделки, внутри было много строительных материалов, да и снаружи их хватало.

Зачистив очередное здание, мы решили перекусить. Мне пришлось ждать, пока кто-нибудь поест, потому что у меня не было ложки. Мне популярно объяснили, что ложку нужно иметь свою, если хочешь ею есть. Вскоре мы услышали по рации, что нас вызывают. Мы начали выходить из здания. Это был тот ещё квест: куча обломков, кирпичей, камней, досок с гвоздями, на которые совершенно не хочется наступать.

Тут перед моими глазами предстала картина, которую я не видел ни до, ни после. Комбат шёл впереди батальона к зданию с украинским флагом. Ну, тогда нам всё стало понятно! Комбат знал то, чего не знали мы, – враг отступил! Местные рассказали, что в четыре утра они подожгли подвалы и уехали на «Казаке». В конце здания они тоже подожгли подвал, но он не сильно разгорелся, в это время там находился двадцать один человек. В общем, применяли тактику «выжженной земли» после себя.

Мы вышли на дорогу. Асфальт был разворочен, остановка изрешечена осколками, но сам факт того, что дорога уходила в никуда, действовал гипнотически. Это был артефакт мёртвой цивилизации, её последняя пуповина. Бойцы с телефонами начали снимать «тик-токи», корчили рожи, размахивали оружием на фоне апокалипсиса.

Это было не веселье. Это был новый вид экзистенциального ужаса. Не страх смерти. А страх остаться незамеченным. Выпасть из ленты. Исчезнуть из цифрового бытия раньше, чем из физического. Они снимали себя на фоне разрухи, чтобы доказать алгоритмам и самим себе, что они ещё живы. Что их жизнь всё ещё имеет значение, раз её можно лайкнуть и поделиться.

Война уже не была такой реальной. Её нужно было пропустить через фильтр соцсетей, превратить в контент, упаковать в хэштеги. Их крики были не выражением эмоций – это были звуковые баннеры, слоганы для самих себя. Мы сражались не за метры щебня. Мы сражались за место в ленте новостей.

Немного поснимав, мы двинулись дальше. За остановкой справа был дом, где мы увидели гражданских. Подойдя к ним, Скиф сказал мне и ещё двоим бойцам остаться с ними. Просто оставаться здесь я не захотел. Мы решили переписать всех людей с паспортами, которые сейчас здесь находятся, и тех, кто живёт рядом.

Я попросил блокнот и ручку и начал перепись. Во время переписи люди по одному выходили из подвала, и я записывал их данные. Не данные о населении – данные об уцелевших. Из тёмного подвала, где пахло страхом, они выходили на свет по одному, как души на Страшный суд.

– Фамилия, имя, отчество.

Они называли имена. Микола, Оксана, Василь… Я пытался понять, что написано в украинском паспорте. Местные, видя мою растерянность, шептали мне перевод: «Микола – это Николай».

– Год рождения, – говорил я и сверялся с паспортом.

Мы играли в абсурдный спектакль: вокруг война, а я, солдат с автоматом, аккуратно вывожу в тетрадке: «Николай Иванович, 1978 г. р.». Прописку посмотрел, но не записал.

Потом я кричал:

– Следующий.

И напарник звал из подвала очередного человека. Один был пьян в стельку – это был его единственный способ пережить день. Другого, с российским паспортом, избили свои же, заподозрив в шпионаже. Его лицо представляло собой месиво из синяков и ссадин – карту новой гражданской войны, где сосед идёт на соседа.

Недалеко от дома горел костёр, на котором гражданские готовили себе обед. Вдруг начался обстрел, и мы спрятались в подвале. Переждав некоторое время, мы вышли на улицу и продолжили перепись. Кто-то пришёл из соседних домов. У нескольких человек были российские паспорта, их я отдельно помечал в блокноте пометкой «Рус». Они рассказывали, что подвергались насилию со стороны военных как «ждуны», потому что не хотели покидать свои дома. А те, у кого были российские паспорта, попадали в зону риска и считались шпионами.

Гражданские несколько раз спрашивали:

– Есть ли среди вас Ахмат?

Я ответил им:

– Мы ЛНР.

Я спросил:

– Почему они так интересуются Ахматом?

Они ответили:

– Приходили раненые местные, которые рассказывали, как им в подвал, где они прятались, закидывали гранаты с криком «Аллах Акбар».

Переписав всех, кто был в этом подвале, мы обошли дом с другой стороны. Там была одна старая, неходячая женщина преклонных лет и ещё с дюжину человек. После того как я переписал всех остальных, в моём блокноте оказалось больше сорока душ, которые нуждались в лекарствах и продовольствии, а кое-кто и в лечении. Трое человек показались мне подозрительными, возможно, это были переодетые военные, но местные жители развеяли мои сомнения. Но я всё же сделал пометку в блокноте со знаком вопроса (подозрительно).

На прощание они сказали мирным жителям, как они сами себя называли, что все их просьбы будут сегодня переданы вышестоящему начальству и оно примет все возможные меры для решения их проблем.

Собрав данные, мы решили догонять своих. Примерно через километр в частном секторе мы догнали наших бойцов.

Я поинтересовался:

– Кто там стоит на двух машинах?

Мне ответили:

– Там комбат с каким-то начальством.

Комбат стоял рядом с «Хантером», окружённый охраной, и разговаривал с Апти. Он был центром маленькой, хорошо отлаженной вселенной, где всё подчинялось его воле.

И я, мелкая песчинка в этом механизме, совершил безумный смелый поступок. Я направился к комбату, пройдя сквозь строй невидящих глаз охраны, сквозь пространство, которое я не имел права пересекать.

– Товарищ комбат! Разрешите обратиться! – мой голос прозвучал как писк мыши в грохоте оркестра.

Он обернулся. Его взгляд не был злым. Он был пустым, как взгляд машины, оценивающей помеху. Я выпалил свой доклад о сорока душах, лекарствах, еде. Я протянул ему свой блокнот, этот смешной детский список, составленный в подвале.

Он взял его. Не посмотрел. Просто взял. И кивнул. Один кивок. Это не было ответом. Это был жест, означающий: «Информация принята к сведению. Ты можешь идти. Твоя миссия выполнена».

Я сделал всё, что мог. Я доложил начальству, но оно было очень занято. У него были свои карты, свои планы наступления. Сорок душ в подвале были для него лишь незначительной статистической погрешностью. Я прошёл весь этот путь не для того, чтобы их спасти. Я прошёл его, чтобы доложить. Чтобы Система могла поставить галочку: «Гражданские учтены». Что с ними будет дальше – меня не волновало. Я был просто курьером, доставившим сообщение в чёрную дыру бюрократии.

К концу дня мы добрались до окраины города, где перед нами предстали гаражи и часть промышленной зоны, а слева от нас – завод «Заря». Дойдя до заправки и проверив её, мы вернулись к гаражам.

Один боец из «Ахмата» снимал «тик-ток» и попросил нас сказать:

– Ахмат – сила!

Мы сказали:

– Ахмат сила.