Николай Павленко – Рядовой (страница 5)

По радиоперехвату стало известно, что там были снайпер, пулемётчик и старший стрелок, они корректировали огонь артиллерии и не давали подойти. Когда взяли конец здания, на втором этаже нашли экипировку одному из поляков с позывным Гринч было смешно, потому что у Ёжика в группе тоже был Гринч.

Скиф обрисовал нам ситуацию:

– В семидесяти метрах в доме напротив находятся силы противника, их количество неизвестно, ведётся снайперский огонь, пулемётный и миномётный обстрел, где-то слева выезжает «бэха»-«копейка» или танк и ведёт огонь по нашим позициям. Наша задача – подбить её.

Я спросил:

– Какое расстояние до техники и почему не работают ПТУРисты?

Он ничего не ответил.

Ёжик рассказал, что пятого мая был взят конь. Они с Татошкой пробрались по гаражам через частный сектор мимо магазина, зайдя с фланга и отрезав пути отхода. Они заняли позицию и стали ждать, когда противник подойдёт или отступит от конца здания. Прождав там какое-то время, они не дождались противника и пошли на штурм. Рядом штурмовали соседнюю воинскую часть с подразделением МЧС. Наш танк обстрелял здание, а потом наши пошли на штурм. В это время наш бат штурмовал конец здания.

Ёжик услышал шорох в нескольких метрах от себя. Мозг выдал команду: «Убить!». Рука зарядила ВОГ в подствольник. Сердце колотилось в такт отсчёту последних секунд чьей-то жизни.

Палец на спусковом крючке. Нажатие. И… тишина. Ни взрыва, ни вспышки. Жалкий, ничтожный щелчок осечки. Механизм отказался убивать. Из кустов спустя две вечности выбрались двое. Свои. Из седьмой бригады. Они так же крались, так же сжимали оружие. Их глаза были такими же выцветшими.

В тот миг рухнула вся военная наука. Вся тактика, все приказы. Осталась лишь простая, идиотская правда: от гибели друг друга нас спасла не бдительность и не выучка. Нас спасла грязная пружина в затворе, бракованный капсюль, слепая, безразличная случайность. Война – это не битва. Это русская рулетка, где стволов миллионы, а патрон в барабане всего один. И нам только что невероятно повезло.

Через пару секунд из кустов вылезли два рыла из седьмой бригады, они тоже пошли на разведку. Ёжик доложил, что их группа находится в этом квадрате, но их никто не поставил в известность о выдвижении туда других сил. Только они зачистили здание, как сбоку, откуда ни возьмись, начал стрелять вражеский танк. Голова, недолго думая, с РПГ в руках выскочил в комнату, чтобы подбить цель. И в тот же миг танк выстрелил по комнате, в которой был Голова. Передней стены в доме не было и в помине, и снаряд, просвистев в полуметре от головы Головы, прошёл насквозь через две внутренние перегородки и взорвался уже за зданием.

Девятого мая, в день, который должен был стать праздничным, они решили стать героями. Храбрости им не хватало, поэтому они нашли её на дне бутылки. «Храброй воды» – так они это называли. Она не придавала храбрости, а лишь притупляла чувство самосохранения, что на войне одно и то же. Они были пьяны не алкоголем, а мифом о собственной непобедимости, дешёвым пафосом дешёвой водки. Они возомнили себя не солдатами, а персонажами былин и пошли брать банк. Не ради стратегии, не ради квадратных метров земли – ради жеста. Ради позы. Война не терпит жестов. Она требует только одного: эффективности. Всё остальное – смерть.

Вернулся один. Он был трезв. Ужасающе трезв. В его глазах не было ничего – лишь чистая, выжженная пустота. Он не рассказывал, что случилось. Он просто вернулся. И его молчание было громче любого взрыва. Оно кричало о глупости, тщеславии, о том, как быстро война отсекает всё лишнее. А самое лишнее на войне – это позёрство.

В его глазах не было ни храбрости, ни горя – лишь пустота человека, который слишком много увидел и теперь пытается это забыть. Он не рассказывал, что случилось. Он просто вернулся. И его молчание было громче любого рассказа. Оно говорило обо всём: о глупости, о тщеславии, о том, как быстро война отсекает всё лишнее. И самое лишнее на войне – это позёрство.

На следующий день к нам подтянулось подкрепление. Это была одна группа друзей и одна группа Ахмата, в общем около тридцати бойцов. К нам подтянулись бойцы первого или второго бата с крупнокалиберным пулемётом. Вместе с нами они создали такую плотность огня, что враг решил оставить позиции и бежать.

Пушкин из Ахмата, который с огоньком в глазах рассказывал командиру Ахмата про то, как расстреливал в спину убегающих укропов.

Командир Ахмата, как старый аксакал, читал ему нотации:

– Не стоит слишком увлекаться достижениями, так можно потерять способность трезво оценивать ситуацию и адекватность, а расплата – это всегда жизнь.

Принесённого БК хватило на несколько часов боя, в противника летело всё, что у нас было. Скиф успел спрятать последний ящик с «пятёркой», сказав: «Они уйдут, а чем мы будем воевать?!»

Бойцы отработали из гранатомётов, пулемётов, огнемётов и стрелкового оружия. У командира «Ахмата» было оружие, похожее на большой дробовик, стреляющее как подствольный гранатомёт. Он стрелял из него в частично забаррикадированный проём между первым и вторым этажами под углом влево и вправо.

Мы с Джерри в это время дежурили на первом этаже. Рядом с нами сидел один из наших друзей-бойцов. Он принёс портлет с РПГ. По его лицу было видно, что он не понимает, зачем ему всё это.

Скиф показал мне свой бронежилет с амортизирующей подкладкой для смягчения удара о бронеплиту.

Скиф сказал:

– Мне обещали отпуск, если мы возьмём Рубежное.

Утром одиннадцатого мая прибыла новая группа Ахмата, около дюжины человек. Скиф собрал две пятёрки штурмовиков. Я попал в первую пятёрку вместе с Джерри. Мы оставили свои гранатомёты. Джерри взял сумку от противогаза и сложил туда с дюжину гранат.

Я оставил свою железную каску, потому что в ней не понимал, откуда ведётся огонь и что откуда прилетает. В ней было эхо, и я плохо ориентировался. Командир «Ахмата» дал мне бинокль «икс 8» и дальномер. Немного подумав, я вернул дальномер, решив, что на штурме он не особо нужен.

Первым шёл рыжий Фома. Вторым шёл Джерри, за ним в середине группы шёл я, а за мной ещё двое бойцов. На некотором расстоянии от нас должна была идти вторая группа поддержки и эвакуации. Впереди была открытая площадь, и мы решили обойти её справа, перебегая от дома к дому. Справа от нас я увидел группу, которая шла параллельно нам. Возможно, это была группа второго или первого батальона. Вскоре здание банка оказалось слева от нас на расстоянии двадцати метров.

Сначала мы проверили второй этаж, пытаясь оценить обстановку и, возможно, увидеть противника, чтобы избежать глупых потерь. Внизу кто-то из группы увидел «двухсотого», который штурмовал банк девятого мая. Я насторожился. Значит, это место простреливается. Осмотрев в бинокль местность со второго этажа, я не заметил ничего подозрительного.

Когда мы спустились на первый этаж, к нам подошла вторая группа. Мы решили по очереди, один за другим, как можно быстрее пробежать это место. Первым побежал Фома и забежал в подъезд на углу дома. Как только он скрылся в подъезде, за ним побежал Джерри. Когда Джерри скрылся в подъезде, я рванул со всех ног.

Когда наша пятёрка оказалась в подъезде дома, мы поняли, что лестница ведёт только на второй этаж. Немного посовещавшись, мы решили зайти через второй этаж. Выходить из подъезда и искать другой вход нам как-то не хотелось.

Мы штурмовали банк. Не ради денег – ради нескольких метров пространства, за которые кто-то уже заплатил жизнью. Наш план был идиотским и гениальным в своей простоте, как детская игра в войнушку, где на кону стоит настоящая смерть. Фома – дверь. Джерри – граната. Я – прикрытие. Кадр из учений, который в реальности выглядел как клоунада смертников.

Фома распахнул дверь, и Джерри, бледный как мел, завопил в кромешной тьме коридора: «СВОИ!». Это был крик не предупреждения, а самоуспокоения. И тут же он швырнул гранату. После взрыва он снова распахнул дверь, и вторая граната полетела налево, а потом ещё одна направо.

Грохот взрыва оглушил мир, стена пыли и дыма встала между нами и реальностью. Секунды растянулись в год. Я слышал, как стучит кровь в висках, как скрипит подошва ботинка Джерри по бетонному полу. Мы ждали выстрела, крика, хоть чего-нибудь. В ответ была тишина. Не просто отсутствие звуков. Абсолютная, гробовая, насмешливая тишина. Тишина наваливалась, давя на уши сильнее, чем взрыв, – насмешливая, как приговор, где эхо отсутствия жизни громче любого крика. Она говорила: вы здесь одни. Вы шумите для себя. Вы ломаете пустые двери и бросаете гранаты в никуда. Вы воюете с призраками, и самое страшное, что эти призраки могут материализоваться из этой самой тишины в любую секунду.

Мы ввалились в просторный холл, всё ещё ожидая, что из-за угла раздастся очередь или грохнет граната. Каждая дверь была чёрной дырой, из которой могло вырваться адское пламя. Мы зачистили несколько комнат, наполненных призраками чужой жизни, и вывалились в просторный холл. Тишина была густой, как вата.

И тогда мы увидели это. Насмешку. Изощрённую и молчаливую. Не бой, не засаду. Нас ждал комфорт. В комнате аккуратными рядами лежали спальники и карематы – готовые гнёзда для отдыха. На столе – импортные лекарства в идеальных ампулах, от которых пахло не войной, а стерильностью швейцарской клиники. И два бинокля. Не наши советские 8х30, а 50х50 и 70х70 – глаза бога, позволяющие разглядеть смерть за километр. Мы наткнулись не на опорный пункт, а на снайперскую лежку профессионалов, которые ценили свой комфорт. В этом был страшный, унизительный диссонанс: мы, в своих рваных бронежилетах, с советскими гранатами времён Афгана, воевали с армией, которая воевала с комфортом туристов, приехавших на сафари.