Николай Павленко – Рядовой (страница 4)

В начале мая я услышал по радио, как Зеленский отдал приказ об эвакуации из Рубежного и Северодонецка в связи с возможным окружением и разгромом тех подразделений, которые там находились. Это произошло из-за того, что они потеряли очень много мостов, соединяющих эти города, и были практически окружены.

Если вы подумали, что все в панике бросились наутёк драпать, то вы глубоко заблуждаетесь. Регулярные войска начали планомерную эвакуацию личного состава и гражданских лиц. В то же время в арьергарде находились очень хорошо подготовленные войска, которые путём грамотной организации засад устраивали нам весёлый приём.

Вечером в штаб ворвался не человек – ворвалось воплощение горя и ярости. Бес, командир снайперов, был похож на раненого зверя, у которого погиб весь выводок. Его лицо было искажено не гневом, а безумием отчаяния. В нём бушевала сухая, жгучая ярость вселенной. Он только что потерял своего человека, своего друга. Не от вражеской пули, не в честном бою. Его убило осколком собственного миномёта.

Бешеная, бессмысленная ярость ударила ему в голову. Он рвал и метал, потому что иначе не мог вынести свинцовую тяжесть бессилия. Он бил кулаками по стенам, и сквозь содранную кожу проступали кости, потому что физическая боль была единственным лекарством от боли метафизической. Он крушил столы, карты, радио – весь этот жалкий карточный домик, который они называли «штабом», этот театр, где они делали вид, что управляют хаосом.

Его истерика не была безумием. Она была единственно адекватной реакцией. Это был крик души в ответ на немой вопрос войны: «Зачем?». В его глазах читалось не просто горе, а крах всей веры в смысл, порядок, справедливость. Война случайно раскрыла свою главную тайну: ей на всех наплевать. Она пожирает своих и чужих с одинаковым брезгливым равнодушием.

Пришёл медик, чтобы перевязать его, начальник штаба и ещё несколько человек успокаивали его.

Бес дождался прихода комбата и направился к нему с вопросом:

– Почему так много дружественного огня?

Восьмого мая я, Джерри, Гоча, Серж и Бес как ни в чём не бывало повёл нашу группу на позицию конь. Дорога до места, где находились наши войска, заняла у нас около получаса. По пути мы видели следы недавних сражений: руины домов, воронки от взрывов мин, и чем ближе мы подходили к линии фронта, тем больше разрушений представало перед нашими глазами.

Проходя рядом с железной дорогой, мы услышали тихий свист пуль – «Тиу-Тиу-Тиу», рассекающих воздух над нашими головами и сбоку от нас. Сознание всегда опаздывает. Оно – тихий, медлительный чиновник, которому тело уже давно отправило депешу через кровавого курьера адреналина. И ещё до того, как мозг успел прошептать «опасность», тело уже отреагировало. Не я – нечто дочеловеческое, древнее, жившее в моём спинном мозге, – рванулось вниз и с силой швырнуло меня на землю.

Мы кубарем скатились в ближайшую воронку – глубокую, пропахшую влажной глиной, ржавчиной и смертью. Мы прижались к её холодным осыпающимся стенкам. Мы пытались не спрятаться – мы пытались исчезнуть. Вжаться в землю, стать плоскими, раствориться, просочиться сквозь щели реальности в какое-нибудь другое, более спокойное измерение.

А сверху, над самым краем нашего убогого укрытия, со свистом проносилась смерть. Она была быстрой, невидимой и безликой. У неё не было цели. Была только траектория. А мы внизу, прижавшись к праху тех, кто погиб здесь до нас, слушали. Не свист пуль – мы слушали дикий, животный барабанный бой собственных сердец. Он заглушал всё. Он был единственным звуком, который имел значение. Пока он стучит – ты жив. И ты ненавидишь этот стук, потому что он такой громкий, что, кажется, его слышат даже они, там, наверху, наводя на этот стук свои невидимые стволы.

Бес спросил:

– Все целы?

Мы ответили:

– Да. Лежите, не высовывайтесь.

В воздухе ещё несколько раз просвистело и ударилось о землю где-то рядом. Пять минут мы лежали, слушая стук собственных сердец. Он заглушал всё. Мы просто слушали этот дикий барабанный бой жизни внутри себя и ждали, когда он стихнет. Или когда стихнет свист сверху. Когда всё стихло, мы двинулись дальше.

На мне был некомплект снаряжения. На мне был мой личный ад, отлитый из металла и ткани. Бронежилет, впивающийся в плечи. Каска, давящая на мозг. Разгрузка, вдавливающая поясницу в землю. Гранатомёт через плечо – холодная, негнущаяся дубина. «Морковки» в портпледе – шесть килограммов смерти, которую я должен был доставить. А также патроны и гранаты. И всё это помимо рюкзака с едой, водой и вещами.

Я был не солдатом. Я был вьючным животным. Мулом, нагруженным так, что каждый шаг давался с трудом. Позже я понял: это обычная практика. Все, кто шёл впереди, несли на себе максимум груза. Потому что там, впереди, взять было неоткуда. Там была пустота. И мы тащили в эту пустоту свой маленький, тяжёлый мирок, надеясь, что его хватит, чтобы отгородиться от небытия хотя бы на сутки.

У меня был бронежилет, каска, автомат, подсумок на четыре магазина, гранатомёт, портлет с шестью «морковками» для него. Позже я понял, что это обычная практика: все, кто идёт на передовую, берут с собой максимум всего, что только можно, потому что там этого просто неоткуда взять.

Когда мы подошли к двухэтажкам, нас встретили командир девятой роты Рус и его заместитель. Они сказали нам:

– По центру лучше не ходить, вас заметят и начнут забрасывать минами. Лучше идти справа, короткими перебежками, прячась в домах.

Нам выдали проводника, и мы начали пробираться через груды развалин и битого кирпича. На полпути мы встретили группу ПТУРистов.

Они сказали нам:

– Мы не можем пройти дальше со своей установкой.

Она находилась у них дома, а не на позиции.

Добравшись до конца здания мы увидели около дюжины бойцов, которые находились в подвале дома. Скиф, командир первого взвода седьмой роты, позвал нас в подсобку.

Гоча сказал:

– Приказом командира роты старшего лейтенанта Чёрного командиром взвода назначается лейтенант Серж.

Только сейчас я вспомнил, что именно Серж давал мне сигареты и тёплые носки, когда мы вместе были на полигоне.

Лицо Скифа не дрогнуло. Оно просто окаменело. Но в его глазах мелькнула тень такого глубокого, такого личного оскорбления, что стало не по себе. «Скиф» был не просто позывным. Это было имя, которое он заработал здесь, в боях, оно было пропитано потом, пылью и доверием его бойцов.

– Теперь я не Скиф, – произнёс он, и в его голосе звучала не злоба, а ледяная формальность. – И чтобы отныне никто меня так не называл.

В этом отказе от имени был вызов. Отставка души. И тогда Серж, новый командир, проявил не просто такт, а государственную мудрость. Он понял, что на бумаге можно назначить кого угодно, но настоящая власть исходит не из приказа, а из доверия, выкованного в опасности.

– Это назначение на бумаге, – сказал он, и его слова повисли в тишине комнаты. – Формально. И у меня нет боевого опыта. Поэтому Скиф остаётся командиром взвода, пока я не научусь.

Одним предложением он не просто сохранил лицо старого воина – он купил его лояльность и уважение всех, кто это слышал. Он понял простую истину: на войне формальная власть ничего не стоит. Реальная власть – это власть авторитета. И он, добровольно отказавшись от неё, чтобы сохранить боеспособность взвода, на самом деле приобрёл её в сто раз больше. Это был не шаг назад. Это был гениальный ход вперёд. Серж сразу завоевал симпатию бойцов как разумный и справедливый командир.

В куче хлама мои пальцы наткнулись на идеальный параллелепипед немецкой аптечки. Это был не просто набор бинтов – это была симфония стерильного порядка. Для каждой части тела – свой пакет, своя форма, своя инструкция на шести языках. Даже кровоостанавливающее средство было упаковано так, словно его готовили для выставки современного искусства, а не для того, чтобы затыкать дыры в человеческой плоти.

Рядом лежали консервы. Не наши, бледные, с выцветшими этикетками. Это были послания из другой галактики, из мира, где война – это что-то далёкое, о чём рассказывают по телевизору. Французский паштет, итальянские оливки, американский шоколадный сироп. Я читал этикетки, как археолог, расшифровывающий клинопись исчезнувшей цивилизации – цивилизации, которая умудрялась оставаться сытой и чистой, даже воюя.

Мы, в пропотевшей, пыльной пиксельной форме, с советскими гранатами, пахнущими порохом и Афганом, воевали с армией туристов. Армией, которая приезжала на сафари в наш ад с аптечками, в которых даже пластырь был свёрнут с немецкой педантичностью. Они могли позволить себе не просто выживать, а сохранять комфорт. И в этом был самый унизительный диссонанс. Мы боролись за метры щебня и битого кирпича, а они теряли свои изысканные консервы. Война как услуга. Смерть с доставкой на дом. А мы были дикими, голодными аборигенами, которые с удивлением разглядывали оставленные ими диковинные штуковины.

Я взял суп в тетрапаковой упаковке и горбушку чёрного бородинского хлеба, названного в честь сражения, ставшего символом стойкости. В этих простых вещах чувствовался вкус другой жизни, где война была лишь отдалённым эхом, напоминанием о том, что где-то существует мир без войны.

Я забрал себе немецкую аптечку с перевязочными материалами для любых участков тела, кровоостанавливающими и обезболивающими средствами. Мне сказали, что раньше здесь были польские наёмники и что провизия осталась от них.