Николай Павленко – Рядовой (страница 3)
– Проверка, – буркнул он, не отрываясь от работы. – Скоро приедут.
Где-то там, в тылу, жил человек, для которого побеленные бордюры на полигоне были важнее умения бойцов стрелять. Существовала система, в которой отчетность была важнее эффективности. Этот побеленный бордюр был таким же памятником нашей действительности, как и сгоревшие танки. Он был символом. Символом того, что война не отменила бюрократию. Она лишь придала ей еще более чудовищные, сюрреалистичные формы.
Первое мая ознаменовалось концертом на плацу – театром абсурда в чистом виде. Два часа мы простояли на плацу, слушая песни, которые казались насмешкой над реальностью. Это был не просто концерт – это было воплощение всего того безумия, которое называлось подготовкой к войне. Нам хотели поднять боевой дух патриотическими песнями, а вышло многочасовое стояние на плацу. Как будто нам мало боевой подготовки, так ещё и строевую решили провести, как будто мы на парад собирались.
Третьего мая мы вернулись с полигона в часть. Пришёл полковник, посмотрел на нас и что-то спросил. Первым делом я пошёл мыться в душ, потому что не мылся уже три недели. Во дворе казармы висел портрет Сталина с надписью: «Кадры решают всё!» Куда сдать гражданскую одежду, в которой я приехал, я так и не нашёл. Я положил их в шкаф в комнате, наивно полагая, что, возможно, когда-нибудь за ними вернусь. Те бойцы, что были в РАВ-команде, вернулись к своему прежнему делу. Им совсем не хотелось быть танкистами, остальных вскоре отправили в Рубежное.
Четвёртого мая мы ехали на фронт в утробе старого «Урала», который трясло на ухабах, как ореховую скорлупку. Ехали мы очень долго – часа три или четыре. Постоянно куда-то заезжали и стояли там по полчаса. Дорога до Рубежного проходила по грунтовым дорогам, а иногда и по пересечённой местности. Через несколько часов езды мы так испачкались, что глаза слипались. Пыль стояла густым туманом. Мне вспомнилась песня: «Эх, дороги, пыль да туман». И чтобы не сойти с ума от гула мотора, от пыли, забивающей глаза, от страха, от которого сосало под ложечкой, мы совершали наш магический ритуал. По кругу, из рук в руки, передавалась тёплая, противная водка, которая не пьянила, а лишь притупляла сознание, как удар обухом по голове. Мы пили её не для храбрости – для забвения. Чтобы на пару часов забыть об этой пыли и просто не думать… Трясущийся «Урал» был нашим ковчегом, уносившим нас от берегов здравого смысла в открытое море безумия. А водка была нашим топливом. Она была похожа на жидкий анестетик для души, которая уже начала болеть от того, чего ещё не увидела.
На подъезде к Рубежному мы остановились в квартале пятиэтажек, и мне бросился в глаза трофейный «Козак». Подойдя к бойцам, мы спросили:
– Где вы взяли такую машину?
Водитель ответил:
– Мы нашли её лежащей на боку в кювете.
Мы дивились и рассматривали этот экспонат, как на экскурсии.
Рубежное.
«Войско баранов, возглавляемое львом, всегда одержит победу над войском львов, возглавляемым бараном». Наполеон I Бонапарт.
Мы прибыли на точку «Бассейн» – бывший детский футбольный клуб, где детские мечты о голах и победах сменились реальностью войны. Нас выстроили у покосившегося забора. Ржавые ворота, помнившие крики юных футболистов, теперь хранили молчание, нарушаемое лишь командами командиров.
Нас спросили:
– Кто танкист, а кто БМПист?
Витёк поднял руку, и его забрали в другой батальон. Он звал меня с собой, но я остался стоять на месте, не поднимая руки. Вместе со мной попал Осёл, командир танка. Я рассказал ему, что у нас в бате были Чип и Дейл, а ещё Гайка и Вжик. Я предложил ему продолжить традицию и взять позывной Джерри, потому что у меня был позывной Томас. Том и Джерри. Он согласился – ироничный дуэт, в котором мультяшки встречаются с реальностью.
Он подошёл ко мне, перебрав «храброй воды». Но это была не храбрость – это был парад бесов, пляшущих на руинах его рассудка. Он тыкал в меня пальцем, хрипло выкрикивая не слова, а обрывки кошмаров. Он пытался вывалить на меня свой внутренний гной: свой страх, свою вину, своё предчувствие смерти. Он пытался сделать из меня своего исповедника, своего мусорного ведра, в которое можно было бы выбросить весь тот ужас, что разрывал его изнутри. Я отстранялся. Я пытался уйти не потому, что брезговал, а потому, что боялся, что это заразно. Что стоило мне впустить в себя его бред, и я тоже заражусь этой чумой безумия. Мы все ходили по краю пропасти, и его уже сорвало вниз. И он, падая, с мольбой и злобой в глазах пытался утащить за собой кого-то ещё.
Его обвинение «Ты – конченый!» не было оскорблением. Это был диагноз, который он поставил самому себе, но увидел его отражение во мне. И я ударил его. Десять раз подряд. Не со злости. От того же самого животного страха. Я бил его, как воплощение той заразы, которой так боялся заразиться. Я бил его, чтобы отгородиться от его правды. Чтобы доказать себе, что я ещё не там, не на его дне. Что ещё я могу сделать, чтобы заставить замолчать этот голос, кричащий из бездны?
Прибежали бойцы, чтобы разнять нас. Я увидел их, бросил его и ушёл в другое место.
Когда мы прибыли в штаб, расположенный где-то в центре Рубежного, нас увидел комбат Балтика.
Комбат спросил меня:
– Вы кто?
Я ответил:
– Мы пополнение.
Балтика сказал:
– Сколько вас?
Я ответил:
– Нас было двадцать человек. Нас разделили на три группы, шестерых отправили сюда.
Комбат сказал:
– Зови всех сюда.
Я позвал Джерри и остальных бойцов.
Собрав у дома бойцов, Балтика вышел на крыльцо и спросил:
– У кого есть боевой опыт или контракт?
Джерри поднял руку и сказал:
– В пятнадцатом году был заключён контракт.
Я поднял руку и сказал:
– То же самое.
Балтика спросил:
– С чем умеете работать?
Джерри сказал:
– АГС, «Утёс», РПГ.
Я сказал:
– Только РПГ.
Балтика спросил:
– Как вас звать?
– Я сказал:
– Я Томас, а это Джерри. Том и Джерри.
Мы представились комбату не именами, данными нам при рождении, а позывными. Мы сказали это с ироничной ухмылкой, как будто это была наша маленькая победа над системой. Мы сами выбираем себе имена! Мы придумали себе новые имена, как придумывают себе имена преступники. Чтобы было легче совершать преступления, мы надели маску с чужим именем. Маску нашего альтер эго.
Балтика сказал:
– Тома и Джерри, в седьмую роту, гранатомётчиками. Вы двое – в восьмую, а вы – в девятую роту.
Мы с Джерри попали в седьмую роту третьего батальона второй бригады ЛНР на должность гранатомётчиков – истребителей танков. Ирония судьбы: вчера Джерри был танкистом, а сегодня стал истребителем танков.
Мы поселились в доме в частном секторе, где-то в центре Рубежного. Первым делом я узнал, где проходит линия фронта и как называется наша занятая позиция. Это были двухэтажки и конец здания в форме буквы Г. Также я узнал, что с четвёртой попытки штурма он был взят, но батальон понёс большие потери. Один из бойцов рассказал мне историю о том, как они зашли в Рубежное через пансионат.
Нашим первым знакомством с Рубежным стал пансионат для престарелых. Прекрасное место для обороны: толстые стены, хороший обзор. Они устроили там позицию с ПТРК и пулеметными гнездами, приковав к смерти тех, кто и так был прикован к своим кроватям.
Когда наш ответ накрыл здание, оно вспыхнуло факелом. Современный ремонт – натяжные потолки, линолеум, пластиковые панели – всё это стало топливом для адского костра. И из этого ада сквозь треск пулемётных очередей и разрывы доносился другой звук. Не крик, а слабый старческий стон: «Помогите…».
Бойцы бросились не в атаку, а на спасение – в дымную пасть ада, выхватывая стариков из объятого пламенем здания, где война пожирала невинных, как древний Молох, где пансионат стал алтарём бессмысленной жертвы, напоминая, что в хаосе конфликта даже старики – лишь топливо для машины смерти. Вытащили всех, кого смогли, с первых этажей. Дальше – не пускал дым. Он был другим: едким, химическим, он выедал глаза и разъедал лёгкие. Мы бились об эту стену, ослеплённые, задыхающиеся, но она была неприступна.
Потом, когда всё закончилось, мы зашли внутрь. Огонь сделал своё дело. Не трупы – скелеты. Маленькие, скрюченные. В некоторых объятиях – другие, чуть побольше, в обгоревшей одежде. Медсёстры. Они не убежали, а до последнего пытались спасти стариков, но погибли сами, задохнувшись угарным газом. Это был не бой. Это было жертвоприношение. И мы, и они – все были участниками этого древнего и ужасного ритуала. Война поглотила их дважды – сначала как щит, а потом как дрова в своём крематории, где пансионат стал алтарём бессмысленной жертвы. Пансионат превратился в зловещий алтарь, где война, подобно древнему божеству Молоху, требовала всё новых и новых жертв. Здесь, среди обугленных стен и остатков мирного быта, смерть собирала свой кровавый урожай, не разбирая ни старых, ни молодых.
Нам рассказали, что при очередном штурме промзоны взорвался «Азот». В небо поднялся большой жёлтый гриб. Рядом были цистерны с серной кислотой, и химикаты растеклись по промке, как яд судьбы. Разведка доложила, что обнаружила штаб противника, но все попытки нанести по нему удар не приносили желаемого результата. В конце концов по штабу противника отработал «Змей Горыныч» (ТОС-1А), да так, что от него осталась только фасадная стена. При зачистке штаба было обнаружено восемнадцать «двухсотых» из числа командного состава противника.