Николай Некрасов – Реставратор 2 (страница 21)

— Долг у него был такой, что пришлось бы отдавать имущество. Но взвалить на семью такое бремя Аркадий не смог. И в один из дней свел счеты с жизнью. Возможно, поэтому его сынишка Павлик потом страдал душевными недугами, — он покрутил пальцем у виска. — А еще говорят, что перед самым концом Аркадий очень сильно изменился. Люди, которые знали его смолоду, говорили, что в последние годы он стал совсем другим. Подавленным, замкнутым. А потом — печальный исход. И сестры в итоге поделили и имущество, и коллекцию.

— «Утрачена при разделе имущества», — повторил я слова, которые Рощин сказал про пепельницу. — Выходит, кредиторы до наследства не добрались?

— Кто знает? — заметил Рощин. — Но остатки коллекции были разделены и осели в двух руках: Рыбаковой и Мещерской. Одна из них к тому времени вышла замуж и сменила фамилию.

— Рыбакова, да… — пробормотал я, вспомнив хозяйку старинных часов.

— Знаете ее? — живо уточнил Рощин. — Молю вас, юноше, я был бы вам очень признателен, если бы вы нас познакомили. У нее есть отличный экспонат, но сама Рыбакова ужасная затворница…

«Не у нее, а в спецхранилище ОКО. А сама Рыбакова превратилась в пыль после того, как часы пошли», — хотел было сказать я, но покачал головой:

— Просто слышал эту фамилию и слухи о затворнице. Как и про Мещерскую.

Мысли начали лихорадочно крутиться в голове, раскручиваясь в тонкую нить. Рыбакова каким-то образом сделала часы одержимыми и смогла заставить их работать себе во благо. Возможно, она сделала это еще до раздела, и поэтому не хотела отдавать часы сестре. Они страшно разругались, прервали общение, но каким-то образом часы себе она выторговала. Может быть, она и при разделе и на оставшиеся предметы коллекции наложила проклятья-стражи? С этим еще перестоит разобраться.

— После разъединения коллекции про предметы из нее ходят самые дурные слухи, — продолжил Рощин, сделав еще один глоток чая. — Словно потомки Долгоруких утратили благословение, когда род стал родом Мещерских. Там и коллекция распалась, и сами наследники разобщились, и судьба их выглядела незавидной. Одна Рыбакова, выскочила замуж, развелась, но при этом вроде как неплохо себя чувствовала. Да и то, из-за затворнического образа жизни сложно сказать наверняка.

Я кивал, впитывая все, что рассказывал Федор Васильевич.

— За десять лет мне удалось отследить шесть из двенадцати предметов, которые были на аукционах и в частных собраниях. Все шесть сменили владельцев раньше, чем я успел их выкупить. И двое из этих владельцев умерли. Это ничего не доказывает, совпадений в истории бывает много. Но я занимаюсь предметами достаточно долго, чтобы понимать: некоторые вещи притягивают к себе определённые события. И я не уверен, что это всегда объясняется случайностью.

— Одинцов один из этих двух?

Рощин помолчал. Затем произнес:

— Одинцов приходил ко мне. С тем же вопросом, что и вы. Где искать оставшиеся предметы коллекции. Как я понял, он смог завладеть какими-то вещами и хотел собрать полную коллекцию Долгоруких. И обещал любые деньги за информацию. Но я не стал рассказывать. Я человек искусства, а Одинцов простой перекупщик, который действует в своих корыстных целях.

— Понимаю. Я бы, вероятно, тоже не сказал.

Он кивнул.

— Да, нам с такими людьми не по пути. Я видел алчный огонь в его глазах. Он жаждал завладеть всей коллекцией. А всего через несколько дней его обнаружили мертвым.

Глава 11

Дорога на аукцион

Я вышел из музея, на секунду остановился на крыльце, вдыхая свежий воздух. Затем спустился по ступенькам, купил в автомате стаканчик кофе и прошел на набережную. Сел на лавку и несколько секунд неподвижно сидел, обдумывая услышанное и глядя, как переливаются на волнах блики воды. Затем вынул телефон и позвонил Николаю. Товарищ взял трубку почти сразу:

— Ты вовремя, — вместо приветствия начал приятель. Судя по его возбужденному голосу, он нашел крайне важную информацию, и теперь ему не терпелось ей поделиться. — Мы тут такое узнали…

Николай вкратце пересказал то, что им удалось накопать. И это почти один в один совпадало с тем, что я узнал от Рощина. Про коллекцию Долгоруких, ссору в семье, раздел имущества. Единственной разницей было то, что жандармы смогли выведать только про двенадцать предметов. Пришлось рассказать про тринадцатый.

— А ты молоток, — похвалил меня приятель. — Откуда нарыл?

— От директора Императорского музея, — ответил я.

— Решил подработать у них реставратором? Одобряю. Деньги лишними не бывают.

— Нет, Настя устроила мне встречу по поводу коллекции Долгоруких, — произнес я.

— Молодец у тебя секретарь. Пробивная.

В голосе Николая слышалось неподдельное восхищение, и я ответил:

— Сам не нарадуюсь. Как там Мещерский?

— Все вина гложет за то, что патруль вызвал? — уточнил парень. — Брось, ты все правильно сделал. Он в розыске был, если бы узнали, что приходил к тебе, а ты нам не сказал, то тебя как минимум бы уволили. Как максимум попытались бы привлечь за укрывательство. И доказывай потом, что не верблюд.

— Просто хочется узнать, как у него дела.

— В клинике, — сказал Николай, — но не на лечении, а, скорее, на отдыхе.

Я поморщился: жандармский эвфемизм. По сути под присмотром, чтобы не натворил глупостей и не сбежал.

— Мы на него не давим, — продолжил парень. — Периодически разговариваем, но без нажима. Он не агрессивен. Просто грустит по матушке.

— А по кому ему ещё грустить? Отца толком не помнит, тот ушёл, когда Павел был ребёнком. Тётки пацана не особо жаловали. Род знаменитый, а в итоге — один человек, который сидит в клинике и разговаривает с пустотой.

Я хотел было добавить «потому что там у него, в этой пустоте, хоть кто-то есть. И что медальон для него единственный кусочек настоящей любви и памяти», но не стал.

— Да, грустно это, — согласился приятель. — Но зато его кормят, поят за счет Империи. Лекари не зверствуют, даже препараты, подавляющие волю, не назначили. Простое наблюдение. Посидит еще недельку и выйдет.

— Хорошо бы, — ответил я.

Мы пообщались еще пару минут, а затем Николай сослался на срочные дела и завершил вызов. Я же вздохнул, выбросил пустой стаканчик из-под кофе в урну. Если медальон найдётся, и его получится не приобщать к уликам, я бы с радостью отдал его Павлу. Не раздумывая. При условии, конечно, что на нём нет проклятья. Возможно, он вообще не входит в коллекцию. Может быть, это обычная фамильная драгоценность, у которой нет особой истории. Простая реликвия, на которую никто, кроме Павлика, никогда и не позарится. Было бы обидно получить дорогую сердцу вещь, а потом лишиться ее, если кому-нибудь из ОКО покажется, что она опасна и «подлежит изъятию во избежание…».

С этими мыслями я вызвал такси и отправился домой…

С момента визита к Рощину прошло несколько дней, которые я провел, погрузившись в работу. И вот, наконец, настал день аукциона. К которому я начал готовиться с самого утра.

Я стоял перед зеркалом, придирчиво осматривая себя. Из отражения на меня смотрел деловой статусный человек. На меня он был похож мало, хотя черты лица были моими. Двойник в зеркале был более собранным, подтянутым, одетым в хороший костюм, а не в том, что я обычно вытаскивал из шкафа в спешке. Волосы зачесаны назад. Настя помогла мне уложить их какой-то женской «магией» при помощи чего-то пенящегося. Поначалу я сопротивлялся, но она меня убедила. И в итоге я не пожалел, что доверился ей. И не прогадал. По словам секретаря, после изменения внешности, у меня раскрылись глаза и прорезались скулы. А подбородок стал более мужественным. Уж не знаю, как она это все увидела, но благодаря зачесанным волосам во мне правда что-то поменялось. А дорогой костюм усилил эффект. Даже графиня одобрила мое перевоплощение молчаливым кивком.

Я машинально поправил галстук, выровнял узел, пригладил отвороты пиджака и чуть подёрнул манжеты, чтобы дорогие часы, доставшиеся мне от отца, были видны ровно настолько, насколько это уместно.

Наверное, мне нравилось это перевоплощение перед таинственным аукционом, но я пока не был уверен, что хочу быть таким каждый день. Да, с виду я стал другим, но внутри оставался прежним.

В голове назойливо крутились мысли о деле мертвого антиквара, разговор с Фёдором Васильевичем, образы утраченной коллекции.

Тринадцать предметов. Двенадцать привычных, базовых, обиходных: пепельницы, шкатулки, часы, подсвечники. И один таинственный «замковый», вокруг которого всё это великолепие строилось. И который никто так и не смог толком идентифицировать. Мечта любого музееведа, кошмар любого жандарма, не понимающего, что именно нужно искать. И очень лакомый кусочек для таких, как Одинцов.

Я вздохнул, чуть ослабил ремень, заправил рубашку так, чтобы не топорщилась. Было в этом моем маскарадном преображении что-то успокаивающее: непривычная одежда, будто новая кожа, прическа — словно волшебная броня, которая скрывала мысли.

Мне вдруг сильно захотелось увидеть всю коллекцию целиком. Все тринадцать вещиц на одном столе. Такие коллекции редко делают просто ради красоты: в них всегда есть внутренняя логика, своя «музыка»: камни, общий рисунок или ритм орнамента. Вот услышать бы эту мелодию целиком… Эта коллекция стала бы отличным экспонатом для любого музея столицы. Выставленная в нормальном зале, под витриной, с привычной табличкой. С названием экспоната и указанием имени мастера. А экскурсовод бы рассказывал посетителем историю этих предметов…