Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 67)

Не пора ли — через школу, через печать, через радио и т. д. — освободить русский язык от этого малограмотного, мещанского оборота речи.

ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЕ

У Эдгара По в «Тайне Мари Роже» рассказчик, пользуясь только газетными вырезками, раскрывает загадочное убийство. Этого не могла сделать полиция, находящаяся на месте события. Ей, как это и позже повелось в детективных романах, не хватало воображения.

Но на этот раз не хватало особого воображения, которое лучше было бы назвать «естественным ходом вещей». Рассказчик же овладел этим ходом.

Как это произошло?

Он представил себя человеком, который в данном месте и при данных обстоятельствах совершает преступление. И как только произошло это перевоплощение, вступил в действие тот естественный жизненный ход вещей, который обусловливает движение мысли, состояние чувств, совершение поступков (например, человек, растянувший ногу, будет искать палку для опоры, настроение у него будет скверное, шаг — мелкий, следы — неровные и т. д.). И то, что в полицейских донесениях казалось странным и загадочным, стало теперь вполне естественным, логичным.

Каждому литератору, конечно, знакомо это явление. Его герои — старики, дети, женщины, злодеи, весельчаки, меланхолики, храбрецы, трусы и т. д. — только тогда начинают жить полнокровной и художественно правдивой жизнью, когда автор мысленно побывал в их оболочке.

«…В обнаженных плечах и руках Кити чувствовала холодную мраморность, чувство, которое она особенно любила…»

Это писал мужчина, который, вероятно, даже в шутку не примерял открытого бального платья, а тем более не показывался в нем в обществе. Однако Л. Толстой, войдя в мир Кити Щербацкой, естественным ходом вещей почувствовал и физическое ощущение девушки в бальном платье.

И еще. Тот волшебный, бесценный миг, когда писатель вдруг замечает, что герой вырвался на свободу, начинает жить «сам по себе», говорить, чувствовать и действовать без авторской указки, и есть, как это ни странно, наиболее полная фаза перевоплощения и вживания автора в образ героя. То есть время наиболее пристального внимания к герою.

Впрочем, эта странность в сочетании — бесконтрольность героя и внимание к нему — мнимая странность, ибо контроль на этот раз ведет не предначертанная унылая схема в руках писателя, а сам образ героя — живо, ощутимо представленный в воображении художника. Мы знаем, что Пушкин был «удивлен» замужеству Татьяны, а Л. Толстой в письме к Н. Страхову писал:

«…Я стал поправлять… и совершенно для меня неожиданно, но несомненно, Вронский стал стреляться…»

Перевоплощение, вероятно, самое удивительное, самое решающее явление в творческом процессе. И, по словам М. Горького, обязательное:

«…литератор, будучи щедрым, обязан вообразить себя скупым, будучи бескорыстным — почувствовать себя корыстолюбивым стяжателем, будучи слабовольным — убедительно изобразить человека сильной воли…» (курсив здесь и ниже наш. — Н. М.).

Почему же обязан? Почему так категорично говорит Горький? Да потому, что, не перевоплощаясь, не вживаясь в образ героя, легко не только исказить его, но и просто нарушить жизненную правду, впасть в фальшь, И тому в литературе было и есть много доказательств.

Вот простенький, даже наивный пример из одной рукописи. «Он» и «она» идут от колодца. У девушки на коромысле два полных ведра воды. Если бы этот случай был приведен в вышеупомянутой цитате Горького, то он, вероятно, выглядел бы так. «…литератор, будучи не нагружен, обязан вообразить себя идущим с двумя тяжелыми ведрами».

К сожалению, наш автор ничего подобного не вообразил. Девушка у него взмахивает руками, шаловливо хватает с дороги снег и даже гонится со смехом за молодцом-удальцом! Это с полными-то ведрами!

В одном северном альманахе был напечатан рассказ с интригующим началом. Командир авиазвена передает летчику, летящему с фронта в тыл, письмо своей жене и закрытую плетеную корзину. Кроме того, командир вручает летчику конверт с надписью: «Вскрыть в полете». Все весьма таинственно: закрытая корзина, запечатанный конверт…

В полете тайна открывается: в корзине, оказывается, лежит годовалый ребенок, подобранный живым среди расстрелянных фашистами. Факт правдивый, жизненный, говорящий о добром сердце советского человека.

Но обставлен он автором так фальшиво, что говорит о другом: о нежизненности, о недобром сердце! В самом деле, правдоподобен ли трюк с письмом: «Вскрыть в полете»? Правдоподобно ли, что командир авиазвена, спасший ребенка, не предупреждает летчика еще на земле, что́ именно находится в корзине? С такой беспечностью и с наигранной (как при «сюрпризе») таинственностью можно было бы послать жене лукошко с цыплятами, но не годовалого ребенка.

А все случилось потому, что автор — кстати, далеко не новичок в литературе — не сел мысленно в одноместный самолет и не пустился в рискованный полет один на один с годовалым ребенком. Вернее, один против двух: ребенок и самолет…

Не вжился в образ героя, не почувствовал себя на его месте, то есть ушел от горьковского «обязан», и автор другого запомнившегося мне рассказа.

Некий Василий Жмырь тайком, прислушиваясь, обходя дозоры прифронтовой полосы, пробирался через густые заросли леса. Вдруг его окликают: «Стой, кто идет?» У Жмыря «холодные крупинки пота выступили на лбу». Он пытается скрыться от дозора, но его задерживают, допрашивают. Ответы Василия, его поведение не вызывают никаких сомнений. И на прямой вопрос: «Ну, что молчишь? Дезертировал?» — он отвечает: «Да»…

Его приводят к капитану. Тот вынимает папку с надписью «Дело» и пытается допросить дезертира. Но Жмырь отмалчивается. Капитан наконец говорит: «Значит, решил молчать? Что же, дело твое. В трибунале все скажешь».

И вот, уже когда капитан посылает за конвоем, в комнату врывается некий доктор, и драматическая ситуация рассеивается как дым. Василий Жмырь, конечно, не настоящий дезертир, а дезертир, так сказать, «с другой стороны», в благородном смысле — он бежал, недолечившись, из госпиталя на фронт…

Читатель вправе воскликнуть: «Какая ерунда! Разве такой человек так себя вел бы?» И в самом деле, если бы автор поставил себя на место героя, если бы вообразил себя пробирающимся на фронт, а не с фронта, то он понял бы, что Жмырь не мог вести себя (да еще на двух допросах!), как настоящий дезертир! Вплоть до: «холодные крупинки пота выступили на лбу»!!!

Уход от того, что художник действительно «обязан» прочувствовать, вообразить, приводит и не может не привести к одному — к фальши.

ЛИНИЯ ЛЮБВИ

Рядом со мной в вагоне метро сидела белесенькая девушка и читала. В руках ее была книжка, растрепанная до предела: не только не осталось в ней следов брошюровки и каждый листик не переворачивался, а перекладывался, но, листики эти — истлевшие по углам и краям — имели уже почти круглую форму.

Белесенькая осторожно приподняла очередной бумажный блин и, положив налево, начала читать его оборотную сторону. Страница теперь была близко ко мне, и я заглянул в нее.

«…граф в костюме слуги приблизился к Ванде, надменное лицо которой со следами былой красоты сейчас было…»

И ниже:

«…На башне пробила полночь, и Ванда прихотливым жестом руки показала на дверь. Граф смертельно побледнел…»

Я заглянул на следующую страницу…

Будто нарочно, тут были собраны все литературные штампы и безвкусицы мещанских романов, которые высмеял еще двадцатилетний Чехов.

— Скажите, пожалуйста, что это за книга?

Девушка, вздрогнув от вопроса — так далека она сейчас была от окружающего, — молча показала начало книги. И титульный лист был круглый. Автор ушел за границу круга, но заглавие сохранилось: «В когтях любви».

— Интересная?

— Оччень!

Глаза блестят, лицо раскраснелось — ну, просто счастливый человек!

Конечно, опрометчиво было заговорить с девушкой в назидательном тоне на тему о том, что такое хорошая книга и что такое мещанское чтиво… Она быстро спросила:

— А какой современный роман или повесть о любви вы посоветовали бы прочесть?

— О любви?

— Вот именно, о любви…

— Гмм…

Вагон идет, остановки сменяются одна за другой — скоро белесенькой надо будет выходить, а попутчик, начавший было охотно ее поучать, все молчит — не может посоветовать…

Впрочем, я все же кое-что припомнил, но она, видимо, не знала этих книг, а была более знакома с теми, где фигурировала не любовь, а, как говорят критики, «линия любви». А много ли в этой «линии» радости!..

Пожалуй, больше удивления. Удивления достойно, что у нас выработался неукоснительный штамп при изображении любви. Она завязывается в начале и, как правило, тянется — именно тянется — до последней или предпоследней страницы, где влюбленные наконец-то соединяются. Но, может быть, это объясняется тем, что героям не все еще ясно, может быть, чувство их не созрело, не прошло какие-то испытания? Ведь Пьер обратил внимание на Наташу Ростову при первой же встрече с ней, но прошли годы и годы, пока чувство обоих не выросло, не оформилось.

Но нет, не процесс любви, не жизнь чувства находим мы во многих наших романах и повестях, а именно — «линию любви».

Почему и как появилась эта «линия»? Она появилась по той простой причине, что некоторым авторам как бы некогда, ни к чему было заниматься настоящим, правдивым изображением жизни чувства. Они брали, например, так называемую «производственную» тему и все внимание, все краски сосредоточивали на изображении трудовых процессов, технических проблем, производственных конфликтов.