Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 66)

Мы жили в разных подъездах одного и того же дома, и дорога для прогулки обычно была одна: Климентовский переулок — Малая Ордынка — Павелецкий вокзал — Новокузнецкая — Климентовский — Лаврушинский.

Александр Георгиевич заканчивал тогда «Люди из захолустья» и после дня за столом — радостного, удовлетворенного — выходил на прогулку веселый, оживленный, еще не остывший… Втянув круглую голову в плечи, блестя глазами, он начинал — коротко подхохатывая — что-нибудь рассказывать. Так и чувствовалось: то большое, главное осталось раскрытым, неубранным на столе, а сейчас — отдых…

Я недавно вернулся из одного северного города и по какой-то аналогии вспомнил рассказ местного автора. Н-го, который мне показался интересным, любопытным. Я передал его содержание Малышкину.

…В порт входит коммерческий пароход, на трубе которого нарисована торговая марка владельца: широкая черная полоса, а на ней красная рука. Все спрашивают: что это такое? Почему рука?

Кто-то объясняет происхождение этой марки. У богатого пароходовладельца были два сына — искусных гребца. Умирая, он завещал все наследство тому сыну, который выйдет победителем из лодочных гонок. Пусть выведут они свои лодки в море и по сигналу гребут к берегу. Тот, кто первый коснется рукой мола, получит все. Все наследство, все пароходы.

И сыновья бросились грести. Силы были равны, и долгое время они шли вровень. Но вот старший брат увидел, что младший выдвигается вперед. А до берега уже недалеко — не успеет нагнать. Старший схватил нож, отрезал кисть своей левой руки и, сильно размахнувшись, бросил ее на берег. Его рука первой коснулась мола, и, по условию завещания, он получил все. Вот почему на его пароходах такая марка…

…Когда я передавал вторую часть рассказа, вернее, окончание его, Александр Георгиевич стал ежиться, морщиться, словно жевал лимон. Рассказчик же (как часто случается с рассказчиком) находился в некотором запале и думал, что это поеживание слушателя происходит от драматичности рассказываемой сцены.

Но — нет…

— Дорогой мой! — Все еще продолжая жевать невидимый лимон, Малышкин обнял рассказчика. — Хорошо, конечно, что автор обошелся без восклицания «Вот он, капитализм!», но это не спасает! Все это чепуха на постном масле! Автор, конечно, не мог ни на себе, ни на ком другом испытать этот случай с рукой, но хотя бы он, умная голова, спросил медиков: легкое ли это дело? Да еще перочинным ножом!.. Поверьте, пока старший братец будет над этим потеть, младший с двумя целыми руками не только достигнет берега, но уже и получит наследство! Может, даже начнет пропивать отцовские пароходы… Нет-нет, это фальшивка! Не спорьте! Эффектная фальшивка…

Рассказчик не спорил.

НА ПОКОЕ

…У нумизмата бывают беспокойные минуты: что это — стертая от долголетних прикосновений драгоценная монета или просто кругляшок бронзы, никеля, железа? А может, даже пуговица, плоский камешек, обтертый морским прибоем? Все стерлось, сгладилось — ни букв, ни цифр. И только после особых обследований вдруг ясно — она!

Так случается и с образными выражениями. Когда-то они блестели, поражали верностью, тонкостью наблюдения, но от частого употребления — устного и письменного — стерлась их первоначальная выпуклость, и они перешли в разряд просто «кругляшек», то есть словесных штампов, которые, как известно, авторы или ораторы пускают в ход не думая, даже, пожалуй, без всякой надежды выразить свою речь ярче. И в самом деле, и слушатели, и читатели никак не воспринимают штамп — он проскакивает мимо их внимания.

И как жаль этих «отгулявших свое», состарившихся образных выражений!

Если бы был устроен конкурс на лучшее образное выражение, живущее сейчас в богадельне штампов, то я выдвинул бы только одно, на мой взгляд, самое великолепное по выразительности:

«Он не оставил от города камня на камне».

Сотни, тысячи раз мы читали в статьях, слышали в речах докладчиков: «…от его доводов он не оставил камня на камне» или «…пришлось все переделывать — не осталось камня на камне» и т. д. и т. п.

Мы слушаем, читаем это и… ничего не видим. Умом мы понимаем, что речь, видимо, идет о какой-то переделке, преобразовании, но никакой картины за этими словами не возникает.

Но остановитесь, вслушайтесь в эти мрачные слова очевидца, оставшиеся нам от «подвигов» древних полководцев: «Он не оставил от города камня на камне!»

Ведь это предел разрушения! Камень не лежит на камне, то есть каменные постройки, весь город разъят, расчленен на самые мелкие части — на отдельные камни, которые лежат не друг на друге, а врозь. В таком «городе» не может быть ни людей, ни животных, ни птиц — никакой жизни…

Очевидец, который принес печальную весть о разрушении города, вполне мог сказать только это: «Камень не лежит на камне», и сразу — отчетливо, ярко, ощутимо — возникла бы картина мертвого города.

Или вот две фразы, встретившиеся в одной книге:

«Она окинула его беглым взглядом».

«Она не осталась в долгу и в свою очередь бросила в него снежком».

И то и другое — штампы. Но разные. У первого штампа было хорошее художественное прошлое. В самом деле: «беглый взгляд» и точно и картинно говорил о взгляде незадерживающемся, невнимательном, несколько небрежном. От частого же употребления этого выражения (общая судьба штампа) мы уже не слышим его первоначальной образной сущности.

Второй штамп и в прошлом, в дни своего рождения, был плох. Тут жеманная претензия на остроумие, ибо «долг» и «очередь» стоят в предполагаемых, незримых (понимай — иронических!) кавычках. Об образности здесь, конечно, нет и речи.

Если б нашелся человек, который стал бы коллекционировать литературные штампы, то ему пришлось бы иметь дело не только с бумагой и чернилами, но и с некой тарой, нужной для хранения чего-то материального. Случается, что штамп приобретает реальную оболочку.

В начале тридцатых годов образы кулака, середняка и бедняка были так заштампованы в литературе, в том числе и в драматургии, что одна крупная костюмерная мастерская, учитывая тогдашние запросы театров и клубных сцен, публиковала объявление, в котором среди всяких наборов париков и грима значилось:

«Борода кулака — 2 руб. 07 коп.

Борода середняка — 1 руб. 66 коп.

Борода бедняка — 91 коп.».

Так вот тогда и чудилось: стоят вдоль дороги, напялив за два рубля семь копеек бороду, кулаки; подальше, потупив очи, — середняки; бедняки же плетутся прямо за автором, пощипывая на ходу свои жидкие, дешевенькие бороденки. И автору — любителю протоптанных дорог — не думая, не мучаясь, оставалось только приглядеть парочку-другую героев посимпатичней. И будет еще роман о колхозе. И такие романы подчас бывали…

ОДНО СЛОВО

…В нашем обиходе время от времени вдруг появляется какое-нибудь мусорное, ужасное слово. Или неправильное употребление правильного слова. И оно начинает «обкатываться» в разговорной речи, захватывая все большую и большую сферу распространения. Затем у рассеянного (или невзыскательного) литератора или журналиста это слово-урод проникает в рукопись, потом — в печать. Теперь, после печати, оно уже как бы водружается на гранитный пьедестал, и поговорка «Что написано пером, того не вырубишь топором» охраняет его.

И все же вырубать надо.

Вот из многих примеров возьмем слово «кушать».

Сначала две справки из словарей:

«КУШАТЬ… Есть, принимать пищу (употребляется при вежливом приглашении других к еде и по отношению к детям). Кушайте, пожалуйста».

«КУШАТЬ… Есть, принимать пищу (употребляется в форме повелительного наклонения и инфинитива при вежливом или ласковом приглашении к еде, иногда к питью). «Кушайте, пожалуйста, пирог!», «Пожалуйте кушать!», «Садитесь чай кушать!»

К сожалению, словари не являются увлекательным чтением — мы в них редко заглядываем. Если бы устроить конкурс на тему: какое неправильное слово более всего режет ухо — то на первое место вышло бы не пресловутые: «хозяевА», «магАзин», «средствА» и «прЕдмет». И даже не знаменитые «прОцент», «пОртфель» и «использОВЫвать», а неправильное употребление упомянутого выше глагола «кушать»…

Мы улыбнемся, если от кого-нибудь услышим: «Я вступил в город». В самом деле, как пышно сказано! Да и глупо! «Вступать в город» более к лицу полководцу, ибо он это делает, как известно, не один, а во главе войска.

Мы также улыбнемся, если при нас скажут: «Я проследовал в инструментальный цех». Что уместно сказать про делегацию, про экскурсию, то смешно про «я»…

И так далее…

Но вот вдруг великовозрастный дядя или тетя говорит: «Спасибо, я уже накушался», или: «Я хочу кушать», или: «Я кушаю»…

И хотя это звучит не менее нелепо, чем «я вступил», «я пожелал», «я проследовал», но как-то нет охоты протестовать хотя бы с улыбкой.

Почему? Да потому, что это ужасное «я кушаю», «я покушал» и т. п. получило, к сожалению, довольно значительное распространение в обиходе. Так не только многие говорят, но к удивлению, иногда и пишут. А когда пишут — уже трудно бороться, ибо «печатное слово», так сказать, благословляет ошибку.

Любопытно, что оборот речи, о котором идет разговор, получил распространение из-за… хорошего побуждения: из желания некоторых людей выразиться, так сказать, «поделикатнее», «поблагороднее» (из этих соображений, помню, одна молодая мать сказала про своего младенца: «Я кормлю его бюстом»). Людям, мало разбирающимся в оттенках языка, кажется, что сказать: «Я ем», «я хочу есть» — это как-то грубо, простонародно, а вот «я кушаю» — это им кажется более «тонким». То есть все наоборот! Обратись к такому человеку в автобусе: «Вы сейчас выходите?» — он в тон вам любезно ответит: «Да, выходим». Вы к нему на «вы», и он себя… тоже на «вы». Это нелепо-комическое величание самого себя на «вы» мы слышим и в «я кушаю».