Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 69)

Тут обычно бывает полный разгул вздору, недоразумениям. У Чехова в шутке «Предложение» человек, приехавший свататься, вдруг начинает спорить с девицей о том, кому принадлежат Воловьи Лужки. Дело доходит до резких слов, до слез, до истерик. Но то в шутке, в водевиле! К сожалению, «Воловьи Лужки» перекочевали во многие наши, совсем не водевильные произведения! «Она», например, опоздала на свидание, или «он», например, задержался на работе, или «она» не так поняла слова любимого, «он» не так посмотрел на любимую, не так повернулся, не так отвернулся и так далее. И вот эти новые «Воловьи Лужки» — вздор, пустяк — автор с глубокомысленным видом выдает за нечто серьезное, принципиальное, конфликтное!

И странная судьба бывает у героев романов, повестей и драм, втянутых в спор о «Воловьих Лужках»! В то время как в настоящем конфликте, при настоящем столкновении идей, характеров, желаний, чувств наиболее полно раскрывается душевный мир героев, в споре же о «Лужках» все мелеет, бледнеет, и героям хочется что-нибудь подать на бедность…

О ФАМИЛИИ

Я думал уж о форме плана

И как героя назову.

Это может показаться странным, но (припомните!) работа литератора начинается с обдумывания… фамилии героя.

Вы делаете страшные глаза: «А идея? Замысел?» Успокойтесь! Да, конечно, они предшествуют, но ведь предшествуют до того, как вы сели за стол. В «застольный» же период первой заботой автора — фамилия героя. В самом деле, все обдумано, многое зрительно представлено, но герой, который появляется уже на первой странице, пока что фигурирует во всех мыслях о произведении как «он» («он знакомится с…», «он едет в…», «ему говорят о…» и т. д.). Больше того, автор видит героя, чувствует его характер, но… ни имени, ни фамилии у него еще нет.

Однако стоит ли долго раздумывать над таким пустяком! Назвать как попало — вот и все! Ведь, как говорится, не в названии дело.

Нет, это не так просто. Времена классицизма, когда героев называли «значащими» фамилиями — Цифиркин, Вральман, Правдян, Простакова, Молчалин и т. д., — давно прошли. Однако назвать первыми пришедшими на ум фамилиями тоже как-то неудобно, ибо они все же не должны быть случайными для персонажей. Подхалюзин и Дикой у Островского; Пришибеев, Чикильдеев и Епиходов — у Чехова; Фаюнин и Грацианский — у Леонова; Цветухин и Извеков — у Федина; Мечик — у Фадеева и т. д. и т. п. — все эти фамилии что-то говорят о внутреннем облике персонажей.

И прекрасно, что говорят именно что-то, как-то, чуть-чуть, а не действуют прямо и откровенно, как ярлык на бутылке. Вероятно, можно написать специальную работу об этом, где не будет железных безапелляционных утверждений, а будут только ощущения, догадки, однако понятные, доступные всем читателям. Разве в звукосочетании «Епиходов» мы не слышим добродушия и неудачливости, а в «Фаюнине» — мелкого пакостничества, а в «Извекове» — устойчивости, обстоятельности?

Нельзя наградить персонажей случайными, первыми пришедшими на память фамилиями еще и потому, что можно сильно затруднить читателя.

Что сказал бы зритель, если бы городничий застал в номере гостиницы не одного, а двух Хлестаковых или если бы у Пукирева в «Неравном браке» около молодящегося жениха стояла бы не одна, а две печальных девушки-невесты?

Однако нечто подобное иногда происходит. Помню, как при обсуждении одного рассказа почти все выступающие путали фамилии героев: Бойцов и Бойков! У одного ленинградского автора, я помню, прочел: «Дроздова» и «Дозорова», а у одного латвийского — «Стайнене», «Стайнис» и «Степулис».

В последнем случае у читателя не двоилось, а даже троилось в глазах.

Можно возразить: читайте внимательно, и вы тогда отличите: «Бойцова» от «Бойкова». Но это невозможно, если проследить за процессом чтения. Ведь мы при обычном — обычно быстром — чтении, собственно говоря, не читаем слова, а только узнаем их! Прочтя в начале, когда фамилия «Бойцов» впервые встретилась на странице, мы в дальнейшем уже смотрим на эти слова как бы мельком, вполглаза, как не вглядываемся в знакомого человека, а узнаем его еще издали — по росту, по походке, по костюму и т. д. — опознавательных признаков может быть меньше или больше, однако до цвета глаз, до формы ногтей узнавание не доходит, ибо к чему же всматриваться в приятеля с такой тщательностью?

Так и тут. Проследите, и вы увидите, что, например, «Бойцов» при повторном появлении на строчке всего вернее узнается: а) по заглавной букве «Б», б) по довольно редкой внутри слова «й» и в) по шестибуквенной длине слова.

Но ведь те же опознавательные признаки мы найдем и в слове «Бойков»! А раз так, то слова эти путаются при узнавании. В лучшем положении находится только малограмотный, читающий по слогам, — тот, не узнавая, а читая каждое слово, заметит «к», вставшее на место «ц», и расставив эти слова «ошуюю и одесную».

То, что мы не читаем, а узнаем слова, особенно наглядно обнаруживается при встрече с иностранными. Вот, например, французская фамилия «Морандьер» и греческая — «Мавропойнтис» (и та и другая взяты из одного очерка, переведенного с французского).

В отличие от легких для восприятия русского читателя фамилий, вроде «Бойков», приведенные выше фамилии читатель не прочтет даже при первой с ними встрече в тексте, ибо довольно быстрый ритм чтения не позволит ему задерживаться на трудных для произношения иностранных словах.

Как же он с ними поступит?

Он запомнит их по «общему впечатлению», по опознавательным приметам. Для каждого читателя эти приметы, возможно, индивидуальны, но я бы, например, «Морандьер» запомнил по заглавной «М», по «ь» внутри слова и по значительной протяженности фамилии. «Мавропойнтис» еще легче было бы узнавать: кроме большой «М», тут еще «й» внутри, характерное «тис» на конце и, главное, довольно длинное слово.

При убыстренном чтении произошло бы «сокращение штатов» примет и остались бы только необходимейшие: заглавное «М» и длина слова.

Чтобы убедиться, что именно так воспринимаем мы трудные, но часто встречающиеся в тексте слова (а такими словами обычно являются фамилии героев), достаточно вспомнить любую переводную книжку, которую мы недавно читали. Вряд ли членораздельно, бойко, не заглядывая в книгу, мы произносим фамилии действующих лиц. И это понятно — мы ведь их ни разу не читали, не произносили даже «про себя». Однако, открыв снова текст, мы по «общему впечатлению», по приметам тотчас найдем, узнаем старых знакомцев.

Исключение составляют только актеры, заучивающие текст. Им, конечно, одними приметами и впечатлениями не обойтись.

Возвращаясь к «Бойцову» и «Бойкову», надо сказать, что не только такие, почти однозвучные фамилии будут путаться, но и «Бойцов» и «Битков», «Бойцов» и «Боков», но даже «Бойцов» и «Букреев», «Боташев» и т. д. Почему? Да потому, что заглавные буквы фамилии — это главная примета ее, главный опознавательный признак. Отсюда — лучше избегать фамилий, начинающихся с одной и той же буквы.

Но в итоге, конечно, надо сказать, что если фигуры героев произведения бледны, бесцветны, лишены характеров, то оснащение одного героя фамилией «Жак», а второго резко отличной, скажем «Кораблекрушенцев» ни авторскому, ни читательскому горю не поможет: герои не будут различимы.

Но это уже другой разговор.

22 ВЕКА НАЗАД

…«Поэтика» Аристотеля написана до нашей эры свыше двадцати двух веков назад, однако многие ее положения живы для искусства и до сих пор.

Вот литератор прочел новую, недавно им написанную вещь, ее признали интересной, но многословной, со многими лишними эпизодами. Или то же самое он узнал из отзыва редакции. Автор, вздохнув, приступает к доработке. И тут встает главный вопрос: как определить лишнее? Ведь именно от лишнего все показалось растянутым.

И вот мы читаем строки, написанные 2200 с чем-то лет назад.

«…Фабула… должна быть изображением одного и притом цельного действия, и части событий должны быть так составлены, что при перемене или отнятии какой-нибудь части изменялось и приходило в движение целое, ибо то́, присутствие или отсутствие чего незаметно, не есть органическая часть целого».

Золотые слова!.. В самом деле, автор читает свою рукопись страницу за страницей — все дорого его сердцу, все кажется нужным, обязательным. Но вот вдруг из этого обязательного он берет какой-нибудь эпизод и задает себе вопрос: а зачем, собственно, он здесь? Что, он двигает сюжет? Еще более раскрывает тему? Характеризует действующее лицо?

Увы, оказывается, нет — не двигает, не раскрывает, не характеризует… Это как раз, по Аристотелю, тот эпизод, при «перемене или отнятии» которого ничего в произведении не меняется и не «приходит в движение». Это тот эпизод, «присутствие или отсутствие чего незаметно». Это есть не «органическая часть целого», то есть, иначе говоря, одна из лишних, ненужных неработающих подробностей, которую смело, без сожаления, надо выбросить из рукописи.

И далее Аристотель развивает это положение:

«Из простых фабул и действий самые худшие эписодические; а эписодической фабулой я называю такую, в которой эписодии следуют друг за другом, без всякого вероятия и необходимости. Подобные… сочиняются плохими поэтами вследствие их собственной бездарности… растягивая фабулу вопреки ее внутреннему содержанию, они часто бывают вынуждены нарушить естественный порядок действия».