Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 38)

— Позавчера я был в одном геологическом управлении, — быстро проговорил он. — Одно только название, что прием! Базар! Телефоны звонят, столоначальники каруселью ходят подписывать свои бумаги, секретарша напоминает о заседании… Ну, конечно, начальник смотрит на меня оловянными глазами, а понять ничего не может… У вас же, я вижу, прекрасно! Полный поря…

Тут подошла его очередь, и он ушел за дерматиновую дверь. «Оловянные» Ольге Павловне не понравились — о ком шла речь, она не знала, но раз человек ведет прием… Например, так выразиться про их Савелия Ивановича или про других… Нехорошо!

Но по человеческой слабости нельзя не запомнить человека, который тебя похвалил. Когда через некоторое время он снова появился на приемном дне, она, не спрашивая, записала в своей книге: «Баскаков Г.» и дело, с которым он пришел. Оказывается, опять о пенсии для какой-то Ивановой — как потом посетитель сказал: для его соседки по квартире, «ослабевшей в борьбе с собесом».

— Тут и ваш образцовый порядок не помогает! — печально улыбаясь, сказал он. — Собес никого не боится! У него свои инструкции, и бумага из райисполкома для него пустой звук.

Этот «пустой» — опять был нехорош, но он задел Ольгу Павловну. Расспросив Баскакова, за чем остановка, и подумав, она сказала, что идти второй раз на прием к Савелию Ивановичу пока не надо, она сама свяжется с собесом и постарается добиться. А сейчас пусть он идет домой и звонит ей через два-три дня.

И действительно, сделала то, что надо. Баскаков примчался поблагодарить. В вестибюле, еще не дойдя до гардероба, он по-мальчишечьи стал стаскивать с себя пальто. И когда, стащив, бросил его на барьер, увидал рядом с собой Ольгу Павловну — уже одетую, стоящую со шляпой у узкого зеркала. Оказывается, пришел поздно.

— А я к вам… хотел сказать спасибо… Большое спасибо! А вы вот уходите…

— Да, у нас уже… Я рада, что все устроилось.

Баскаков снова надел пальто. Подкладка в рукавах была не шелковая, а бумажная, и рука не скользила, а застревала там. Пока воевал с рукавами, тревожно думал: «Вместе, что ли, идти? О чем я говорить с ней буду?.. Может, слава богу, не по дороге».

2

Но оказалось, что по дороге, и разговор сразу начался: ребята по весенним городским ручьям пускали по течению щепки, обгорелые спички. Бежали каждый за своей, следили, чтобы не застревали.

— Вот говорят, у нас кустарные промыслы хиреют, — сказал он, обрадовавшись, что увидел этих ребят. — Несем громадные убытки. И не только в деньгах, но и в фантазии… Вот и ребята тоже! Посмотрите: пускают по воде какую-то дрянь, какой-то мусор… А ведь я еще в этом возрасте мог из бумаги и кораблик, и двухтрубный пароходик соорудить…

— Наверно, это было не так давно, — заметила Ольга Павловна и, почувствовав, что хотя и в шутку, переводит разговор на него, поспешила сказать: — Да, но принимать щепку за пароход или за кораблик фантазии как раз больше надо.

Но первое — о возрасте — Баскаков услышал и стал отвечать: нет, он человек не молодой, уже в годах, восемь лет как окончил вуз, уже геолог со стажем, есть даже люди, которые боятся его строгости.

Говоря это, он посматривал на нее. Той величественности, что виделась там, в приемной, сейчас не было. Может быть, потому, что блузка со строгим галстуком скрылась под синим пальто. Просто — молодая, рослая женщина. Пожалуй, и красивая…

— Геолог — это что: все разъезды? — спросила она. — Наверно, интересно, — но в голосе ее было сомнение.

— Все интересно, что любишь… Нет, зимой мы большей частью сидим в городе. Ведь канцелярия! Подробнейшие отчетности… Как врачи: пять минут осматриваем больного, а двадцать минут пишем.

Она улыбнулась. Пройдя несколько шагов, помедлив, сказала о том, что в вузе ей, к сожалению, не пришлось учиться. Сказала она это, как считала, печальное для себя, голосом спокойным, не печальным — все, видимо, давно уже утихло. Баскакову же стало как-то неловко: он работой своей доволен и успел уже об этом объявить, а она — большая, серьезная женщина — оказывается, сожалеет…

— Вот уж не стал бы об этом и думать! — он нетерпеливо подергал кончик длинного носа. — Разве вуз — это все? А самообразование! А книги! Сколько у нас, простите, долбаков, которые окончили высшее учебное заведение, и что же? Чем радуют? Только по дипломам, по бумагам они значатся образованными, интеллигентными людьми!.. Чехов говорил: «Университет развивает все способности человека, в том числе и глупость»… И это не совсем шутка! В самом деле: попробуйте такого обучить! Был просто глупый человек, и горя от него было немного. А теперь, после обучения, он станет опираться на науку, на высокие понятия, на высшие достижения человечества… И такого из седла уже не выбьешь!..

Баскаков ловко, по-молодому перепрыгнул через весеннюю лужу на тротуаре, но в разговоре, в запальчивости забыл, что он не один.

— Простите, пожалуйста, — он вернулся и, степенно взяв Ольгу Павловну под локоть, перевел ее по краю лужи.

Пока он переводил и молчал, она успела сказать:

— Я вижу, у вас это наболело… — она, улыбаясь, взглянула на него. — Наверно, кто-то из седла не хочет вышибаться… Мне тоже приходилось встречать таких людей… Но я ведь не об этом начала.

А он и забыл то, о чем она начала! Поносил долбаков, а ей посоветовал… самообразование. Утешил, называется! А в чем, собственно, он должен был ее утешать?.. Ах, да: не была в вузе…

— По-моему, Ольга Павловна, — сказал он, — главное не в высшем образовании, а в том, нашел ли человек любимую работу… Я не знаю… ну да, конечно, я не знаю, как вы относитесь к своей работе… Может быть, вы выполняете долг. Прекрасно выполняете… Может, вы просто добросовестный человек… Но мне кажется… во всяком случае, такое впечатление, что вы эту работу в приемной по-настоящему любите! Да? Нет?

Она ответила, что в общем — да, работа ей нравится, и Баскаков был доволен, что он все же что-то доказал, в чем-то убедил.

Они подошли к набережной, и Ольга Павловна сказала, что тут она сядет в троллейбус. У Баскакова было ощущение, что он чего-то не договорил… Нет, договорил — чего же еще договаривать! — но можно было бы еще… О чем-то другом.

Показался большой толстый троллейбус из-за сумеречного дня уже с зажженными огнями. Яркие, но невидимые под потолком лампы голубоватого дневного света и широкие, почти сплошные стекла окон делали троллейбус похожим на подсвеченный аквариум.

— Похож на аквариум! — сказала Ольга Павловна. — Верно?

— Смотрите! Я только что подумал об этом… Как хорошо!

— Что хорошо?

— Ну, что вместе…

И еще больше почувствовал, что рано они вышли на набережную, рано этот троллейбус…

Она легко, даже изящно для своей крупной фигуры — чувствуя, что на нее смотрят — вошла в машину. Дверь щелкнула. И — все…

Он перешел дорогу, остановился у гранитного парапета. Река текла, отражая желтые фонари того берега. В воде они были овальны, как дыни, и по ним проходила мелкая речная волна — волна закрытых городских речек. Живая, веселая рябь. Она красиво, как на ситце, повторялась.

Он улыбнулся, вспомнил откуда-то: «Так поздней ночью, засыпая, вдруг улыбнешься сам себе»…

3

Перед домом Ольга Павловна зашла в гастроном — что-то надо было купить. Она прошла вдоль прилавков, вспоминая. В последнем, в кондитерском отделении увидела брусок халвы, от которой продавщица отрезала ножом — ах, да, масло! Дома не было масла. Вернулась в молочное отделение.

Придя домой, не раздеваясь, как была на улице, подошла к зеркалу. Сперва — прямо, потом повернулась левым боком — он ведь отсюда видел… Нет, будто ничего. Волосы из-под шляпки не выбились, и шляпка идет. Она провела рукой по лицу.

— Да, но, конечно… — вздохнув, проговорила она вслух.

Прошла в переднюю и сняла пальто. Передняя была крошечная, какие бывают только в однокомнатных квартирах — чуть больше телефонной будки. Но хозяйка любила ее — чистенькую, незагроможденную, оклеенную светлыми обоями, с ярким светом наверху. Да и все в квартире любила. Минуло два года, как она переехала сюда, а все не могла наглядеться. Все блестело чистотой, радовало порядком, но вое равно что-то, где-то находилось такое, что надо было убрать, переставить, вытереть, вытрясти, смахнуть, вымыть, вычистить. И она это делала с удовольствием.

Особенно доставалось кухне, самому любимому месту в доме. Тут тоже все было миниатюрно — и сама кухня, и плита, и мойка, и шкафик, и модные малогабаритные столик и стулья, — но именно тут больше всего было того, к чему надо было (не столько надо, сколько хотелось!) приложить руки. Одна плита чего стоила, если держать ее в блеске! Из-за тесноты — как ни странно — в кухне было уютнее, чем в основной, довольно пустоватой комнате. Поэтому и гостей принимала тут.

— Хорошо, что и говорить! — сказала одна подруга, придя на новоселье и оглядев все. — Прекрасно. Вот только разве кухня… узка́ в бедрах… Можешь не смеяться, — добавила она, — это не я придумала.

Но Ольга Павловна все же рассмеялась.

— Ну, уж не тебе узка́, — сказала она, невольно оглядывая худенькую подругу, будто видела ее первый раз.

— Про хозяйку говорю.

— Ну, я готова не ходить, а летать по кухне…

— Тогда тут будет еще теснее.

И сегодня Ольге Павловне нашлась работа по дому: вчера получила белье из прачечной и не успела разложить его-по шкафным полкам. Кстати, пора и навести порядок там. На одной из полок попалась под руку новая, еще с магазинным ярлыком сиреневая ночная рубашка. Тоже вот все откладывается, перекладывается… В прачечную отдавать ее нельзя, надо самой, как говорится, слегка простирнуть и погладить. Она взяла рубашку и, держа ее за плечи, прислонив к себе поверх халатика, подошла к зеркалу. Это уже делала, когда принесла рубашку из магазина, но забыла, как она в ней выглядит… Рубашка была нарядная, с прошивками, с плиссировкой и с кружевами, и сиреневый цвет шел к лицу…