Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 40)

И Григорий отправился на остановку.

Издали увидел, что она уже там, что троллейбус подходит. «Вот чепуха — опоздал!» Он прибавил шагу, побежал (быстро решив: «В вагоне все объясню»), но машина, слава богу, всех не взяла: она в синем и какая-то старушка в черном остались на тротуаре. Он убавил шаг.

Она обернулась и увидала его. Тотчас лицо ее как-то осветилось. Сделала шаг к нему, но остановилась. Неприметно поправила прядь у виска.

Он подошел и, не замечая черной старушки, глядя в глаза Ольге Павловне, сказал недовольным голосом:

— Я не знаю, как вы к этому отнесетесь. Не знаю! Но я ждал… да, давно ждал вот этого. Я хотел вас видеть…

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Через месяц они поженились. Началась жизнь для обоих незнакомая, неожиданная. Холостые годы — которых было немало — приучили их к «я пошел (пошла)», «я сделал (сделала)», «я решил (решила)». Сейчас, уходя, надо было сказать, когда примерно вернешься домой. И потом: почему ты идешь один (одна)? Если кто-то из них что-то сделал, то зачем, для чего? Для дома? Если кто-то что-то решил, то для кого? Для себя? Для них обоих? Все равно — надо было прежде посоветоваться друг с другом… Да, у женатых людей так принято.

Мысли о замужестве у Ольги Павловны, конечно, были и раньше. Время от времени появлялись люди, к которым она как бы примеривала возможную общую жизнь, но все что-то было не то. А если и то, тогда уж не ее была вина, что это не состоялось. Однако и в тех и в других случаях — то как лишний довод, то как самоутешение — приходило убеждение, что в ее возрасте жить одной куда лучше, свободнее, приятнее… Дело даже было не в возрасте, а в укрепившейся за эти годы привычке к такой жизни, отказаться от которой будет не так просто. Возникали всякие частности — повседневные, будничные…

…Ну, вот, например, начинается утро. Непривычное, какое-то тесное утро — она будет не одна. Как обычно, делает гимнастику и растирается мокрым полотенцем. Ну, хорошо, теперь растираться она пойдет в ванную, но гимнастику-то можно делать только ведь в комнате! Придется просить его (неведомого, предположительного его!) отвернуться или посидеть на кухне. Но просить, создавать человеку неудобство… Да и ей тоже стеснительно со своей гимнастикой — она ведь крупная, рослая… Тася (та подруга, что на новоселье заметила про кухню: «Узка в бедрах») как-то ночевала у нее.

— Слушай, — сказала она утром, — зачем ты подпрыгиваешь? От твоей гимнастики вся квартира ходит ходуном! Ты, конечно, будешь ссылаться на то, что квартира маленькая, однокомнатная или на то, что теперь плохо строят…

Или вот завтраки, обеды, ужины… Бог ты мой, как просто для одной и сложно для кого-то еще! Всегда вспоминалась хрупкая милая студентка Ниночка из их дома, которая на третьем курсе вышла замуж.

— Это просто ужас, Ольга Павловна, как они много едят! — говорила она, прикладывая руки к щекам. — И главное — каждый день! Ну, что я, пока была одна! Утром выпьешь кефира, в обед в институтском буфете — какой-нибудь бутерброд, какой-нибудь чай или простоквашу, и все! А другой раз и про это забудешь! А им-то, оказывается!.. Им, оказывается, надо каждый день обедать! И полностью — из трех блюд… Нет, это ужасно!..

А вот вечер, время после работы. Пришла, вымыла руки, переоделась, поправила волосы — свободна, делай что хочешь, иди куда хочешь. Но теперь было бы не то. Присутствует некто. Он или сидит против тебя, или задержался на работе, или даже придет только к ночи, но он существует. А значит, требует трудов и забот…

— Да, трудов и забот… — говорила Ольга Павловна, спустя полгода после замужества.

Она говорила это не насмешливой Таисии, которая могла этого не понять, а другой своей подруге — тихой, обстоятельной и замужней Лидочке.

— …и от этих забот, как ты знаешь, никуда не уйдешь. И это пугало. Ну, как вторая служба, что ли… Но все оказалось не так. То есть забот оказалось даже больше, чем думала, но не в этом дело…

— Вот именно: не в этом! — оживляясь, блестя глазами, тихим голоском перебила подруга. — Ты мне можешь не рассказывать! Догадываюсь! Ты увидала, что твои заботы и хлопоты нужны человеку, что сама ты ему нужна!.. Ах, не эти глупые обеды! Их в конце концов можно брать в любой столовой… Сама ты, твоя душа, вся, вся ты нужна кому-то… Ну, угадала? Так? По глазам вижу, что угадала…

— Да, странно… — Ольга, улыбаясь, прошлась по комнате. — На работе в приемной меня тоже считают нужной. Но там многим, всей приемной я нужна, а тут одному-единственному Григорию… Казалось бы, первое больше…

Лидочка развела своими маленькими руками.

— Это отвлеченная философия! — проговорила она. — Ну, да, больше! Но ведь то совсем другое! Ты не зря сказала: «единственному». — Лидочка хитро повела глазами. Тихая, сдержанная, она сейчас была оживлена, довольна тем, что они говорят о том, о чем она и сама не раз думала, и в чем, при всей ее тихости, она считала себя знающей, авторитетной.

Ольга подошла сзади и тихо обняла за плечи сидящую за столиком Лидочку. Обняла так, чтобы та не смотрела на нее — так легче было говорить.

— Да, все как-то по-другому. Иной раз сама себя не узнаю. Ты помнишь, был Виталий Иванович… Как женщина я его чувствовала, а как человека… Все чужое, не мое… И представь, ничего не хотелось для него сделать. До глупого — даже чай приготовить. Из вежливости делала. А сейчас…

И она, присев рядом и несмело поглядывая на подругу, рассказала о том, как этим летом, находясь в экспедиции, Григорий присылал ей в письмах распоряжения: «Сходи, пожалуйста», «узнай, пожалуйста», «отдай в починку, пожалуйста». И она ходила, узнавала, отдавала. И с охотой, с радостью — он ведь просил. И ведь не быстроногая девочка, а женщина степенная, обстоятельная — сама командующая у себя в приемной… В свой летний отпуск («да я тебе это рассказывала!») она очутилась на Украине у старшей сестры Григория. Переступила порог со словами: «Гриша меня к вам послал! Он вам писал?» И опять ей было приятно, что она это выполнила. Даже само слово, «послал» — было прекрасно! Оно говорило о муже, о семье, о том, что он вот распорядился ею, подумал о ней…

— Дуры мы, бабы! — сказала Лидочка. Но сказала без огорчения.

2

Жили пока на два дома, решив будущей весной начать квартиро-обменные хлопоты. Основной дом был, конечно, у Ольги Павловны, а комната Григория в коммунальной квартире — его рабочей комнатой, в которую он время от времени при срочной или затяжной работе удалялся. А иногда и просто так.

Два дома давали и хорошее — привычное для людей, уже переваливших за тридцать лет и так недавно расставшихся с холостой жизнью. Были минуты, часы, когда хотелось остаться одному в полной, непрерываемой тишине, подумать о чем-нибудь — долго, обстоятельно, не торопясь… И в отличие от холостого одиночества оно было особое — легкое, удобное, ибо в любую минуту можно было его прекратить: сел в метро и поехал к ней, или же позвонить ему по телефону: «Ну, что ты там засиделся!»

Но, конечно, вместе было лучше. Особенно оба любили то время, когда отправлялись в театр. Вернее, тот путь домой — обычно пешком, — когда обсуждалась во всех подробностях увиденная пьеса. Жизнь даже у молодоженов имеет нечто будничное, повторяющееся каждый день, и выход в другой мир интересен бывает и им.

В декабре, примерно в те дни, когда Ольга говорила подруге о неожиданностях в семейной жизни, Баскаковы шли из театра.

— Нет, это, конечно, полное жульничество! — сказал Григорий, посмотрев на часы. — Людям из театра полагается уходить домой часов в одиннадцать, в двенадцатом… А сейчас — пожалте! — еще только девять часов! Куда нам теперь деваться? Где вечер кончать? Идти в кино досматривать?..

— Сейчас двухактные пьесы очень распространены, — сказала Ольга.

— Ну, еще бы! Теперь в моде подтекст, который подразумевается. На сцене же показывают только намеки на этот подтекст. Вот почему пьесы теперь короткие. Остальную-то половину, то есть подтекст, надо самим дома или вот по дороге домой додумывать.

— Ну, ты дуришь…

— Не очень… Нет, я люблю длинные… — Григорий мечтательно вздохнул. — Пять действий, четыре антракта. То ли дело Островский! Все обстоятельно, подробно. Успеваешь героя или полюбить, или возненавидеть.

— Положим такого, как этот Фуркасов, я бы и за пять действий не поняла. Вернее, его жену…

— Тут дело не в действиях, а в приятной схеме. Автор глядел не на жизнь, а на один приятный тезис. А по тезису выходило, что между трудом маляра и трудом врача никакой разницы нет — все идет на благо человечества. А посему, что мешает им полюбить друг друга, пожениться!..

— Но у них ведь разные интересы в жизни!

— Почему же разные? — Григорий усмешливо покосился на жену. — Правда, она окончила десятилетку и еще медицинский институт, но он зато посещает концерты в консерватории!.. Автор ведь не зря положил на стол программку с концерта! Положил для зрителей…

— Вообще-то говоря, это, пожалуй, может быть… И бывает. Но у меня бы не получилось…

— Ах, Оля, любишь ты углы срезать, округлять… А ведь помнишь: «Я с детства не любил овал, я с детства угол рисовал»? Вот ты говоришь: «может быть», «пожалуй», «бывает»… Конечно, желаемое, если его очень желать, в конце концов осуществится… Но зачем сейчас, пока это явление еще редкостное, я должен под героя подставлять табуретку, чтоб он казался зрителям выше ростом? Будет ли мне зритель доверять?