Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 39)
Потом, присев на стул, занялась нижними полками. Тут почему-то всегда больше всего непорядка — положено не то и не так…
Затем был чай. Обедала Ольга Павловна на службе — в хорошей столовой — и потому большого хозяйства дома не вела, но вечерний чай — в отличие от привычек некоторых ее подруг, тоже одиноких — был по полной сервировке.
— К чему? Для кого? — спрашивали эти подруги.
— Для себя… Что за радость пить как попало! На краешке стола, стоя… Еще можно для простоты алюминиевую кружку завести… с горячей ручкой.
Но с чаем сегодня не получилось. Любила пить с книгой, и, прислоненная к хрустальной сахарнице, раскрытая книга стояла перед глазами, но почему-то строки шли за строками и уже конец страницы, а ничего не понято… Удивилась — почему это, о чем думала? — и начала читать сначала, но тут позвонила по телефону Антонина Алексеевна из двадцать девятой квартиры и просила, если возможно, подняться к ней.
Нельзя было не пойти — это ведь все продолжение… Ольга Павловна узнала об этом два года тому назад, как переехала сюда, но самой истории было много лет. Кратко она выглядела так. Василий Ващилин — сын Антонины Алексеевны — не вернулся с войны. Прождав все сроки, Ващилины, памятуя, что об этом говорил в свое время и Василий, взяли на воспитание сироту — годовалого Сережу. Сейчас этому Сереже 19 лет, и воспитание его силами одной Антонины Алексеевны (мужа ее недавно не стало) идет трудно…
Ольга Павловна слышала эту историю не один раз, еще чаще читала что-то подобное в газетах, но тут была одна подробность… Да, такая подробность, которая сразу все выделила, все высветлила. Оказывается, Василий перед отъездом на войну сказал матери: «Если не вернусь, то
…Антонина Алексеевна — кругленькая, в вязаных платках старушка — встретила Ольгу Павловну с тем вздохом облегчения, с каким встречают доктора, электрика или водопроводчика: слава богу, помощь пришла! Как только усадила гостью в кресло, объявила, что Сережи как раз нет дома и ничто не помешает обсудить одну новость.
— Необыкновенную новость, — добавила Антонина Алексеевна, с насмешливой, но невеселой торжественностью откидывая седую голову. — Сережа собирается жениться.
Тут же в два голоса было установлено, что это, конечно, преждевременно — сперва надо окончить институт.
— В этом возрасте, — сказала Антонина Алексеевна, просительно глядя на гостью, — всякие желания и хотения приходят и уходят. Ничего серьезного… Но есть упрямство. Именно в этом возрасте ослиное упрямство! Особенно, если мать просит, — она прикоснулась к руке Ольги Павловны. — Будьте мне помощницей: поговорите, пожалуйста, с ним. Что такое слова матери? Это — трамвайный шум. А вас он послушает.
Ольга Павловна была в нерешительности. Хотя она, вслед за Сережиной матерью, не одобрила раннюю женитьбу, и если будет говорить с Сережей, то, конечно, подтвердит это, но ведь он… да, но ведь он кого-то полюбил. И это-то ей показалось таким важным, таким радостным! Как бы не разрушить… Говоря об одном, не задеть другого…
Уговорились, когда она встретится с Сережей, что скажет, что посоветует. Антонина Алексеевна хотя и была недовольна Сергеем, но не могла не показать гостье и что-то хорошее у него. Будто для того чтобы посмотреть расписание его институтских занятий и выбрать время, когда он свободен, они вошли в его маленькую смежную комнату. Тут был полный порядок — и на столе, и на кровати, и кругом.
— Вы думаете, что это я? — спросила Антонина Алексеевна, поджимая губы. — Нет, все сам… Грех про покойного Василия говорить, но в его старой комнате страшный ералаш был! А у теперешней молодежи и того пуще: на столах чуть не сапоги с галошами стоят…
Ольга Павловна заметила на подоконнике подсвеченный маленькой лампочкой аквариум с рыбками. Аквариум… Он сегодня уже был… Где же? У кого?.. Нет, не аквариум, а троллейбус, похожий на него… «Как хорошо! — Что хорошо? — Ну, что вместе…» Да, вместе подумали об одном и том же. Вместе…
…Бывают дни, когда события, душевный настрой, мысли, чувства как бы подбираются по какой-то тайной похожести. Ложась в ту ночь спать, Ольга Павловна подумала об этом… Троллейбус-аквариум, и Сережа, полюбивший кого-то, и Василий… Да, и Василий с его словами «…возьми на мое место». Все это было из чего-то высокого, хорошего…
Но последнее, что увидела засыпая, — набережная, подходивший троллейбус… Она улыбнулась тому, что вспомнила сейчас именно это.
4
— Вот ты, Леночка, все спрашивала: куда деваются, куда прячутся бедные голуби, когда, идет дождь? — Баскаков показал на окно. — Вот подойди сюда, полюбуйся…
С высоты седьмого этажа была видна крыша соседнего пятиэтажного дома, по которой хлестал первый весенний дождь. Он хлестал не только по крыше, но и по десятку голубей, находящихся там. Но они никуда не прятались, не суетились — наоборот, откинувшись на спину, голуби с наслаждением поднимали то правое, то левое крыло, стараясь, чтоб дождь прохватил, промыл подмышку. А может быть, чтоб разогнал там блох…
Восьмилетняя тоненькая Леночка — внучка соседей по квартире — рассмеялась:
— Они гимнастику делают! Да? Или нет, дядя Гриша, они как будто лежат на пляже! Да?
Баскаков не успел ответить, как к этому десятку голубей подлетел еще один — крупный, грудастый. Оглядясь и еще более надувшись, он стал клювом стукать по головам этих лежащих пляжников, переходя от одного к другому. Те поднимались на ноги, вздыхали, пожимали плечами и молча, покорно улетали.
— Так ведь это унтер Пришибеев!.. Голубиный унтер…
— Чего? — переспросила Леночка.
Настукав последнего, грудастый, переваливаясь, прошел по опустевшей крыше, угрожающе то поднимая, то опуская голову и что-то сердито бормоча.
— Кто разрешил мыть подмышки! — хриплым голосом просипел Баскаков. — Не велено! Разойдись! Вот я вас!..
— Дядя Гриша, это ты так… будто это он, а не ты? Да?
Грудастый сукин сын меж тем вальяжно разлегся посреди пустой крыши и тоже поднял под дождь крыло…
Не отвечая, думая о своем, Григорий уставился на Леночку. Потом, улыбаясь про себя, перевел взгляд на шкаф, на стену…
— Ну, иди, иди! — сказал он, выпроваживая девочку за дверь. — Не мешай мне заниматься.
Сев за стол, на котором были разложены большие разграфленные листы бумаги, он продолжал думать о том, что сейчас мелькнуло: хорошо бы… да, хорошо бы эту сцену на крыше рассказать Ольге Павловне. Именно ей…
Время близилось к экспедиции, было много бумажной работы, и за эту неделю, что прошла после уехавшего по набережной троллейбуса, ни о чем другом, кроме канцелярской чащобы, не думалось. Но странным образом о другом думалось само по себе, без его участия. Когда передавал Леночкиной бабушке бумаги, полностью оформленные для получения пенсии, он не мог не вспомнить ту, которая помогла ему в хлопотах. Это было прямое, почти неизбежное, а потому и неудивительное воспоминание. Но потом они приходили невесть почему… Вот по улице прошло синее пальто — а их в Москве тысяча, синих! Вот чей-то голос — очень похож… Вот по радио передают Рахманинова — слушает ли она сейчас? И кто вокруг: муж, дети? Ведь он ничего не знает. И вдруг такая храбрая мысль: все равно — пусть муж и дети… А кто, собственно, спрашивает его «пусть»?.. Вчера на ночь прочел повесть в четвертом номере «Иностранной литературы»… Вот чертовщина! Сколько прошло лет, сколько прошло авторов, а герой у всех один и тот же! Усталый, ничего не любящий, ничего не желающий. Как не надоело!.. И вот о сегодняшних голубях тоже надо рассказать…
Странная неделя! Она сделала больше, чем если бы они виделись за это время каждый день… Так устроено воображение: получив что-то хорошее, но крошечное, оно набирает к этому все новое и новое хорошее, умное, прекрасное, даже идеальное… Ничего другого не видится… Нет, видится, но оно оказывается тоже очень милым. Когда, придерживая ее под локоть, переводил по краю лужи, заметил на рукаве синего пальто накренившуюся, на одной нитке, большую костяную пуговицу. Сестре в этом случае Григорий сказал бы нечто нравоучительное, а тут и это было хорошо, трогательно: умная, деловая женщина — ей, конечно, не до этих пустяков.
…Неделя прошла, потом — еще день, еще день, и образ женщины — милой, тонкой, всепонимающей — возник с такой притягательной силой, что сидеть дальше над надоевшими бумагами было уже нельзя… Но как? Прийти к ней на работу? На ту остановку троллейбуса? Пригласить в театр?..
И как только представил, что разлетается с двумя театральными билетами — он запнулся… Бог ты мой! Григорий увидел недоуменные, удивленные — в общем, пустые, чужие — глаза, которые спрашивают: почему? зачем? Только сейчас понял: он мог за это время навоображать, что ему угодно, но на той-то стороне, может быть, мрак и холод! Еще хуже — равнодушие… Да, тогда по дороге к троллейбусу было что-то такое… Вздор! Ничего такого — просто вежливо вела разговор… Воспитанный человек — вот и все.
Нет, чтобы не попасть в смешное положение, надо подойти к той троллейбусной остановке, примерно к тем же часам. Будет случайная встреча — каких тысячи. «А-а! — скажет он, медленно подходя, — Вы тоже на троллейбус? Здравствуйте! А я, знаете, болтаюсь здесь в ваших краях еще с утра, только что отделался! — Тут он покажет портфель, потрясет им. — Скоро отъезд, все надо согласовать… Такая морока!..» Она, вспомнив прошлый раз, может сказать, что этот троллейбус ему не по пути. На что он ответит, что едет сейчас еще не домой, а по делам. И предложит — если у нее есть охота — две-три остановки пройти пешком. Погода такая чудесная…