Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 37)

Когда курсанты появились, Юсольцев, извещенный домработницей, сошел по темным ступеням с веранды в сад и, стоя, выслушал длинного, медленно говорящего Успенского.

Был председатель, невысок, но широкоплеч, с гладко остриженной, по-летнему, головой, на которой спокойно лежал лунный блик. Когда Успенский кончил, Юсольцев, сделав несколько шагов в сторону, позвал всех на скамейку около клумбы, а сам ушел в дом. Через стеклянную дверь веранды было слышно, как он в глубине комнаты начал что-то говорить по телефону. Любопытные девочки, оторвавшись от блюдец с чаем, тотчас повернули свои белесые головы в сторону двери, но мать остановила их.

Юсольцев тут же вернулся к скамейке у клумбы и, огладив обритую голову, согнав с нее лунный блик, сказал, что все сделано, и пришедшие, поблагодарив и еще раз извинясь за неожиданный приход, поднялись. Но Юсольцев не прощался с ними — чувствовалось, что домашняя обстановка обязывала его к чему-то такому, что в здании горсовета можно было не делать. Но что же именно — он, видимо, и сам сейчас не знал. Взглянув на веранду, на чайный стол с торчащими над ним косичками, он, как показалось, с неожиданным облегчением пригласил всех к чаю. Поблагодарив, все дружно отказались.

— У нас, как вы знаете, есть часы приема посетителей, — помедлив начал Юсольцев, видимо, найдя то, чем можно будет закончить это домашнее посещение. — И все мы, горсоветчики, по очереди ведем его… И вот раньше бывало тайное соперничество: у кого посетителей больше бывает, — блеснув глазами, он поднял палец. — Самолюбие, понимаете! В этом году — другое, но тоже не без самолюбия: смотрим, к кому больше приходит посетителей не со своими личными, а, так сказать, с «чужими» делами… Поэтому я, с вашего разрешения, сегодня приплюсую к себе не одного, — Юсольцев с самым серьезным видом пересчитал присутствующих, — а целых… да, целых девять таких посетителей!..

Кто-то улыбнулся, кто-то ответил, кто-то спросил, и зашел разговор о своих и не своих заботах.

…Нетёлов после «А вы?» пошел со всеми, как на привязи — пустой, отрешенный, со слабым где-то внутри себя голоском: «Ничего, ничего, вернусь…» Как на привязи, пришел и к чужому дому, потом — в сад, потом, как оглохший, стоял, когда этот автобазчик заговорил с человеком, остриженным наголо…

И вдруг все сегодняшнее, все недавнее столпилось в нем, и он почувствовал, что стоит сейчас среди этих людей каким-то неопознанным, с которым — не ведая об этом — говорят и обращаются как с равным, как со всеми. Да, как с равным, а ведь у него в левом кармане… Он невольно нагнул голову, стал смотреть на серебристый от луны песок под ногами, мучительно ожидая только одного — поскорее уйти из сада, поскорее от людей, которые ничего не знают о нем, ни о чем не догадываются.

Когда вышли от Юсольцева, луна стояла уже высоко, расстелив под уличными деревьями короткие, как в полдень, тени. Все пошли по домам, и Нетёлов было — тоже, но вскоре замедлил шаги, как-то незаметно для себя повернул направо — и вот снова забор, огораживающий стройку, и рядом тот дом.

Из-за забора выбивался — как обычно на стройках — резкий, неприкрытый свет, а окна дома были все уже потушены, стоял он темный, покинутый, белела только под луной картонка у двери с надписью «Курсы…»

…Да, тот слабый голосок («Ничего, ничего, вернусь!»), несмотря ни на что, все же вот привел его обратно. Но все тут потушено, заперто — не стучаться же… Да и не это! Как из сада, как от людей, так и от этого голоска хотелось уйти…

До Олегова пристанища оказалось почему-то дальше, чем вчера — наверно, не следя за дорогой, шел не по тем улицам.

Дверь открыл Олег. Открыл с каким-то возгласом, которого Нетёлов не разобрал, и, чтобы не повторился вчерашний затяжной разговор. Дмитрий Устинович, пробормотав «спасибо», поскорее прошел в свою комнату.

…Лежал на спине, смотря в потолок, на котором от уличного фонаря держался вытянутый, радужный по краям круг. Лежал пустой, без мыслей, рассматривая этот круг, похожий на стадион сверху… А эта радужная каемка — ряды зрителей… На улице под ветром качнулся фонарь, и вытянутый круг с каймой заходил по потолку. «Гол забили!» — подумал он, и слабая, невеселая улыбка погасла, не появившись.

Почувствовал голод — ведь с раннего обеда ничего не ел… Но где же, что? Вспомнил про чемодан — там что-то осталось с дороги. Встал с постели, зажег свет и — под кровать. Пиджак теснил, снял, бросил его на стул. Стукнуло что-то твердое, и он, поморщась, обернулся, посмотрел на пиджак. В чемодане нашел черствый бутерброд с сыром и, сидя на корточках, стал есть его. В позе было что-то потаенное, украдчивое — так и казалось: если послышатся шаги, то надо вскакивать, захлопывать чемодан. А почему, собственно? Нет, не потому, что на корточках перед чемоданом, а вообще… Он взглянул на пиджак, который стукнул — как-то все к одному…

Отгоняя это, злясь на это (что-то ничего самоутешительного на этот раз не приходило), выпрямился, резким ударом ноги загнал чемодан обратно под кровать и, прожевывая остаток бутерброда, пошел к графину с водой.

Постучавшись, вошел Олег.

— Я вижу у вас свет, — сказал он, строго наводя на своего постояльца очки с половинками стекол. — А потому решил вам кое-что показать.

И он протянул фотографию, на которой была изображена какая-то миловидная девушка.

— Вчера, разрешите заметить, — продолжал Олег, — вы не одобрили моего, так сказать, выбора… А вот видите!

Нетёлов, держа в одной руке стакан с водой, в другой — карточку, молчал, наливался злостью: и потому, что опять пришел; и потому, что считает его своим; и потому, что вчера в разговоре с этим человеком поддакивал ему, мямлил… Эта злость вдруг напомнила побелевшие губы и остановившиеся глаза Чечелева, когда тот отчитывая Арсения Тихоновича за фефёл.

— Не в том дело! Вы меня не так поняли! — сдерживая себя, заговорил Нетёлов. — К чему эта фотография! Дело не в том, красавица она или не красавица, — стакан в руке мешал ему говорить, и он, быстро отхлебнув, не глядя, резко, так что вода пролилась, поставил его. — А в том, что у вас к ней нет никакого чувства! Из-за денег вы хотите облапошить какую-то молодую дуру! — Он бросил фотографию на стол. — Это просто подло!.. Да, да! Вы меня извините… Вы вчера мне откровенно, и я вам… да, и я вам откровенно: это — гнусно!

И пока говорил, слышал свой злой, громкий и, как казалось, чуть бубнящий — как тот, тогда в вагоне бубнящий — голос…

Не заметил, как исчез Олег… В чистом, в сильном свете вдруг встал в памяти вагонный попутчик в дешевом стандартном плащике, встал в той ясной покоряющей чистоте, которую он за эти дни нашел и у других и которая вот помогла отбиться от Олега, а сейчас вернула в тот лунный сад, где он час назад стоял на отшибе от людей… Да, на отшибе из-за бесстыжей, жажды, которая посадила его на поезд и повезла сюда…

И как только это почувствовал, он увидел легкий, великолепный завтрашний день — уже на пароходе, уже к Ларисе… И конверт с синим кипарисом — их тут всюду продают, — в котором будет лежать бумажка с крестиком, адресованная тому бритоголовому, который пересчитал их в саду, включив — по невольному великодушию — в свой счет и его…

1961—1964

ДОМАШНИЙ КРУГ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Ольга Павловна заведовала приемной комнатой в одном из московских райисполкомов. Это была женщина рослая и, несмотря на свои, в сущности, небольшие года — ей было тридцать два года, — чуть полная, со степенными, неторопливыми движениями. Такие женщины любят порядок, нерушимость заведенных правил. И верно: работа у Ольги Павловны была благоустроена.

Заведующая приемной держала в строгости не только многочисленных посетителей, но и самих работников райисполкома. Приемные дни у нее никогда не запаздывали, не сокращались и уж, конечно, не отменялись. Больше того, сотрудника райисполкома, который с независимым видом, как «свой», направлялся к заветной — серьезной, обитой дерматином — двери, Ольга Павловна неуклонно останавливала. Сперва делала предостерегающий жест, а затем, не торопясь, встав из-за своего желтого столика, величественно — крупная, статная, в закрытой блузке с решительным галстуком — надвигалась на нарушителя порядка.

— Михаил Платонович! Вы же знаете…

— Мне только подписать.

— Никаких только! Сейчас идет прием. Вы же знаете…

Если же попадался глупый, а потому упрямый сотрудник, она добавляла: «Приемные часы — священны» — и, не говоря уже больше ни слова, шла обратно к своему столику. Упрямец, потоптавшись под улыбки сидящих вдоль стен посетителей, исчезал.

По лицам ожидающих словно луч проходил. Как хорошо за них заступились! Посетитель большей частью — проситель, но если прием священен и они, просители — так получается! — тоже в некотором роде священны, значит, смело можно идти за эту страшноватую дверь, ибо дело их будет решаться не как милость, а по закону, по праву…

Некоторые из них — ободренные такими словами — подсаживались к столику заведующей приемной и делились своими сомнениями о предстоящем разговоре за дверью. Она успокаивала их, советовала не волноваться, не погружаться в подробности, а говорить только о главном.

Однажды после ее слов о священности приема, к ней подсел худощавый, длинноносый, с загорелым лицом молодой человек и без обиняка, даже как-то дерзко сказал, что она поступила совершенно правильно.