Николай Москвин – Одинокий поиск (страница 36)

Нетёлов даже приостановился от этого воспоминания — куда, в чью жизнь, в чью профессию он хочет вступить? Но долголетнее умение, утешать самого себя тотчас подобрало доводы. Во-первых, и это главное, там чье-то, а тут — ничье, и, значит, он никакой но взломщик, а обычный, освященный веками, искатель кладов; во-вторых, и само дело другое — оно должно быть сразу под штукатуркой и, следовательно, кирпич отбивать не надо; и, в-третьих, если даже и кирпич, если, значит, стука не избежать, ну, что же, он подождет и новой полуночи — трех часов…

4

В класс вошел очень удачно — его и не заметили. Несколько человек, уткнувшись в конспекты, сидело за столами, а остальные сгрудились у бокового открытого окна, выходящего в сад, уже подернутого поздними сумерками, и кому-то, находящемуся там, в саду, кричали:

— Ну что?

— Что говорят?

— Прораба видел?

Из-под окна послышался какой-то ответ, которого Нетёлов не разобрал.

— Да что с этими чурбаками разговаривать! — опять понеслось от окна. — Они всегда скажут, что они «люди маленькие»!

И говоривший, плотный сутуловатый парень, легко подскочив на подоконник, спрыгнул в сад.

— Зря побежал… Вон Успенский с прорабом идет. Значит, нашел…

— Это не прораб.

— А я говорю — прораб!

— Ну, все равно… Любавский лишнего жару ему поддаст.

Нетёлов невольно подошел к окну и из-за чужих спин взглянул, в сад, но там ничего не было такого… По саду — пожалуй, это был не сад, а просто участок с кустарником, с травой и кое-где стоящими пирамидальными тополями — ходили люди в брезентовых робах; в глубине участка стоял грузовик, пробравшийся сюда задним ходом, и с него сгружали белый кирпич. Молодой паренек, подтягивая провод, налаживал свет — лампочка в его руках то потухала, то загоралась, — видимо, строители собирались работать и ночью.

Опять раздались голоса и здесь, и в саду, но Нетёлов, так ничего и не поняв, отошел от окна. За тем столом, за которым он сидел вчера, нашел ту же тоненькую девушку в очках и с той же толстой клеенчатой тетрадью. Подходя к своему месту, он вдруг приостановился — ясно, отчетливо повторилось вот это: «Строители собираются работать ночью».

И сразу: «Все пропало!»

Он хмуро сел на вчерашнее место и смотрел на черную доску со свешивающейся углом меловой тряпкой. Что-то было написано на доске, зачем-то стал читать это написанное — читал и читал, не понимая, держалось только одно: «Тоже ночью… тоже ночью!» Случайно взглянул на девушку, та подняла голову от своей тетради, их глаза встретились, и она, чтоб что-нибудь сказать, проговорила:

— Столько шуму из-за этого пня! — она кивнула назад на раскрытое окно, где столпились курсанты.

Нетёлов не то спросил, в чем дело, не то только вопросительно взглянул, но девушка охотно рассказала о том, что для подъездного пути на будущую стройку срубили тополь. И еще хотят рубить, чтобы машинам было удобнее.

— Но как же быть, — добавила она, — если надо?..

Дмитрий Устинович неожиданно заулыбался. Нет, не тополь и не будущие тополи, а то, что «тоже ночью», стало сейчас прекрасным. Ну да! Строители не только ничем ему не помешают, но еще и помогут! Чудак! Чем они могли бы ему помешать — у них свое дело, у него — свое… Но и помогут. Ну, конечно: под их шум и стук за окном он может тут что угодно делать! Стучи, наколачивай — кто там разберет, где это происходит… Тот, судейский, со своей полуночью в три часа утра, не учел такого случая.

Меж тем в окно влезли те двое, которые ходили отбивать тополя, и Нетёлов в одном из них признал своего нескладного, высокого соседа с автобазы, задержавшегося вчера из-за письма. Окно закрыли, и все курсанты, переговариваясь, вернулись к своим столам и стали рассаживаться.

— …Главное не это! А как прораб для себя удобства ищет, — быстро, не остыв еще, говорил длинный автобазчик. — За чужой счет… Да будь, к примеру, это его дачный участок, разве он позволил бы, чтоб для разворота машины рубили деревья? Он бы заставил шофера идти задним ходом.

Худой человек с длинным унылым носом живо отозвался.

— Плохо вы знаете дачников! Дачник и заднего хода не позволил бы, чтоб не было следов от шин на его драгоценном участке! Он бы, милый, все кирпичи с грузовика на собственных руках перетаскал…

В это время в класс вошла тихая женщина в старомодной закрытой блузке с мужским галстуком на полной груди и сказала, что преподаватель математики заболел и последнего урока не будет.

Нетёлов невольно ужаснулся: что же, сейчас уходить? Как всегда, с новым, непредусмотренным, он не знал что делать. Но на этот раз быстро с этим справился: он же хотел остаться, как вчера, после последнего урока, когда все разойдутся. Ну, останется на час раньше — вот и все!

Но многие не разошлись — продолжали поносить недоумков, равнодушцев, стяжателей. Снова вернулись к разговору с прорабом — этим не надо ограничиться: мало ли что он завтра опять может выкинуть! Кто они для него! Какие-то частные лица. И потом: с прорабом был просто разговор или пусть даже перебранка, а ему, чтоб не рубить деревья, требуется указание. Поэтому завтра надо сходить в горсовет. Выбрали троих, в том числе и автобазчика, фамилия которого оказалась — Успенский. И опять заговорили о равнодушных в работе…

Дмитрий Устинович устремил глаза в свою тетрадь, слушал и радовался: они поговорят и уйдут, а время сейчас пока идет, и он не прячется в темном классе, а сидит на свету, со всеми. Но потом стал вникать в разговор, в происшедшее недавно… Это, конечно, тоже чечелевское — броситься защищать какие-то деревья! Почему-то сейчас вспомнился директор завода, который для выставки не дал ему двухсот рублей на голубой бархат, — тоже вроде этих деревьев. И Виктор со своей злостью на истуканство… Нет, это не для него! Понять еще можно, можно одобрить, но действовать… У него у самого жизнь долгое время была не устроена, а он еще будет вмешиваться в постороннее…

— Или возьмите вот рыбу! — говорил меж тем тот плотный, сутуловатый паренек, который недавно на помощь Успенскому выпрыгивал в окно. — Многие держат дома аквариумы, но ведь ни один дядя не выльет в свой аквариум стакан керосину или краску, оставшуюся после ремонта… А в реки льют! Река-то ведь ничья!

Сидящий неподалеку от Нетёлова смешливый, с ямочками на щеках — по возрасту, видимо, десятиклассник — сказал:

— Я бы этих отравителей опускал на веревке в отравленную ими воду. Опускал бы по методу «нечетной операции» — то есть три раза опустить, а два раза вынуть…

— Все это шутки! — проговорил худой, с унылым носом. — А ведь, знаете, уже пришла пора заводить на стерлядей, на судаков, на осетров фотографии… Или там — кинокадры, личные дела… Детям будем показывать, какие рыбы мы еще застали.

…«Река-то ведь ничья», — дошло до Нетёлова и показалось чем-то знакомым. Ну да, крестик — тот тоже ничей… Но нет — он по-настоящему, без всяких ухмылок, ничей. И вдруг почему-то — может, от этих людей кругом — мелькнуло такое: ничей-то ничей, но и не его!.. Так почему же он?..

Но Нетёлов, вспомнив гриб в лесу — довод убедительный, — отогнал от себя это непредусмотренное, случайное, поудобнее уселся за столом, вынул из кармана карандаш и хмуро, будто весь углубляясь в занятия, склонился над своей тетрадью. Когда вынимал карандаш, почувствовал пальцами холод стамески.

«А они и не знают, что я с ней!»

И вдруг его куда-то отнесло — вот класс, вот люди, вот общий разговор, а его тут нет, не может он тут быть…

Но, слава богу, все задержавшиеся в классе стали собираться: защелкали замки портфелей, зашумели отодвигаемые стулья. Какой-то курсант лет тридцати, но уже полноватый, в парусиновом, узком на нем пиджачке, приостановился:

— А что, братцы, — сказал он, опуская потертый портфель на стол, — не пойти ли нам к Юсольцеву сейчас? И не троим, а вот всем? Ну, конечно, не в горсовет, а на дом. Я был у него два раза на приеме, и это мужик хороший… Настоящий!

— Неудобно… Если все будут ходить на дом…

Но раздались голоса и о том, что завтра с утра его можно не застать в горсовете, а прораб тут без указания почувствует себя на свободе; что сейчас пустой урок и все равно делать нечего и что в конце концов они ведь идут, к нему не по личным делам…

Все пошли к двери. Кто-то покосился на одного, оставшегося за столом. Высокий Успенский на правах знакомца, который вчера заговорил с этим человеком о письме, спросил его:

— А вы?

Нетёлов уже успел приготовить ответ. Как только сейчас заговорили о председателе горсовета, он подумал о том, что его тоже могут позвать с собой.

— Да я, собственно, еще не на курсах, — твердо, с убежденностью в голосе, начал Дмитрий Устинович. — Я тут только второй день… Еще не оформился…

Но тут же спохватился: «Господи, что я говорю!»

— Какое это имеет значение? — Успенский добродушно усмехнулся. — Вы же против порубки деревьев?

5

— Выиграла! — сказал Германн, показывая свою карту.

Пожилая женщина в фартуке, которая открыла им дверь, сказала, что Михаил Степанович в саду, и по застекленному, светлому от луны коридору проводила их.

На открытой веранде, обращенной к саду и освещенной переносной настольной лампой, был накрыт чайный стол. Две белобрысые девочки с топорщившимися косичками, низко нагнувшись, пили чай из блюдечек, стоящих на столе. Красивая женщина, сидящая во главе стола, что-то говорила девочкам, но те мотали головенками, отрывались от чая, чтобы посмеяться, и опять склонялись над блюдцами. Лунный свет серебрил белую скатерть на краю стола, но, подходя к лампе, терялся, и тут было все желто от электрического света — скатерть, белая посуда, никелированный чайник.