Николай Метельский – Кров легіону (страница 9)

Он поднялся, и лавка под ним крякнула.

— Мне кузнец нужен. Крюки, подвес, желоба, у Ржевского такого отродясь не было.

— Заказывай пока время есть. Ещё что?

— Лёд. Много.

— Матвей, запиши: Захару лёд первым делом.

— Записано.

— И вот ещё. — Захар подтянул скрутку с ножами. — Я там свои порядки наведу. Пьяный на двор пришёл — выгоню в тот же день, и мне без разницы, чей он мужик. Понял меня?

— Понял. Так и запишем в устав.

— Тогда поеду.

— Волконский, — сказал я.

Волконский, который всё это время разглядывал потолок, откинувшись к стене, лениво повернул голову.

— А я думал, вы про меня забыли, — сказал он. — Я уж совсем было расстроился. Думаю: ну вот, всех разобрали, а Волконский пусть идёт обратно на бочку, там его место.

— Лыков Игнат Афанасьевич, — сказал я. — Три дня на север. Три больших озера, десяток малых, лодки, мужики, лес вокруг. Едешь к нему и ставишь производство.

— Какое производство, Александр Владимирович? У человека вода. Что я из воды поставлю?

— Рыбные продукты. Пресервы в масле, маринады и соус.

Волконский поднял бровь и посмотрел на меня так, будто я сказал ему неприличное.

— То есть соленья, — сказал он. — Ты меня, Демьяна Волконского, зовёшь солить рыбу. Этим на любом торгу бабы занимаются.

— Бабы солят рыбу. Ты будешь делать продукт.

— И чем же оно отличается?

— Тем, что рыбу сперва вялят или обжаривают, кладут в горшок, заливают маслом с травами и запечатывают. — Я отодвинул тарелку. — Через три месяца открыл — и ешь. Ничего с ней делать не надо, ни варить, ни чистить. Готовая еда, которая лежит и ждёт.

Волконский помолчал.

— Мелочь? — уточнил он. — Ты про ту дрянь, которую на торгу ведром за медяк отдают?

— Про неё.

— И это кто-то станет покупать?

— Это купят все, у кого нет ледника. То есть все.

Он потёр подбородок и ничего не сказал, а я не стал ждать.

— Дальше маринады. Рыба с корешками, три дня — и продукт готов. Вот они дадут деньги сразу, в этот месяц, пока остальное зреет.

— А что там зреет?

— Соус. Мелкую рыбу солишь в чанах и оставляешь бродить. Полгода примерно.

— Полгода, — повторил Волконский с наслаждением. — Прекрасно. То есть я приезжаю, солю в чан ведро уклейки и полгода сижу над ним и смотрю, как оно там киснет.

— На Юге такой соус дороже мёда идёт, — сказал Лоренцо, не поднимая головы от своих листов. — Он в каждом втором блюде.

— Тебя не спрашивали, южанин.

— А я и не тебе. Я вслух подумал.

— Ты всегда вслух думаешь, в этом твоя беда. — Волконский снова откинулся к стене. — Нет, Александр Владимирович. Спасибо, конечно, красиво рассказываешь. Но нет. Найди себе кого попроще, там большого ума не надо — знай сиди да нюхай бочки.

— Ты сколько дней подряд работал в последний раз?

Он не сразу понял.

— В смысле?

— В прямом. Дней подряд. Не на спор, не два месяца перед турниром, когда тебя Анна Мстиславовна за шкирку держала и не отпускала. Просто вставал каждое утро и шёл делать одно и то же. Сколько таких дней у тебя было?

Волконский медленно опустил голову и посмотрел на меня. Ленивое выражение с лица сошло.

— А тебе-то что?

— А то, что ты умеешь только то что можно быстро сделать. Час у плиты — и ты бог, тут спору нет, я тебя на арене видел. А дальше начинается то, чего ты не умеешь. Приходить каждое утро. Ждать полгода. Выкинуть всё и начать сначала.

— Ты меня второй раз за утро, — сказал он тихо.

— А кто был первый?

— Южанин ваш. Я его чуть не ударил.

— Меня, наверное, тоже хочешь.

— Знаешь, — сказал Волконский, — а хочу.

Он поднялся, упёрся ладонями в стол и наклонился ко мне через него. Смешной.

Я засмеялся и встал, глядя ему в глаза.

Ну, попробуй, дружок. Посмотрим, чему ты там в своих кабаках научился.

Он отступил на полшага. Сам, не заметив. Понял, барчук и сдулся.

— Садись, Демьян, — сказал я. — Дослушай, а потом решай.

Волконский сел. Медленно, но сел, и Тимка на другом конце стола наконец выдохнул.

— Первую партию соуса мы поставим вместе и я пособлю чтобы оно зрело быстрее чем полгода, — сказал я. — Займись пока более быстрым продуктом. Поставим четыре чана, а там посмотришь как пойдет. Не получится выльешь и поставишь заново.

— А если не выйдет ни один?

— Тогда заложишь ещё четыре, но уже понимая, чего не делать. И записывай всё, каждый день. Что заложил, какая погода стояла, чем от чана пахло. Через полгода эта тетрадь будет единственное, что у тебя есть.

— Записывать. — Волконский поморщился. — Я, знаешь ли, не писарь.

— Ты боярский сын, писать умеешь. Не умел бы — не жаловался бы.

Он хмыкнул.

— Бочки мне нужны, — сказал он. — Хорошие, а не рассохшаяся дрянь, которую по деревням лепят. У меня в чане долго храниться рыба будет, я не хочу на третий месяц собирать её с пола.

— Пеньков даст, он теперь наш. Поедешь через него и посмотришь сам, как он их делает.

— Соль.

— Скоро пойдёт с варницы Одоевского, и вот она будет чище всего, что ты в жизни трогал.

— Ну хоть что-то приятное. — Волконский побарабанил пальцами по столу. — А рыбу мне кто ловить будет? Я лично сети таскать не подряжался.

— Лыковские мужики. Договоришься с ними сам, ты это умеешь, когда захочешь. Начинаешь один, — сказал я. — Макар подъедет позже. Сперва у него коптильни у Боровичского, там дела дня на три, четыре.

— Три дня, — фыркнул Волконский. — Мальчик успеет.