Николай Метельский – Кров легіону (страница 8)

— Откуда вам знать⁈

— Оттуда. Я знал что ты придёшь и ты пришёл.

Батист замолчал.

Он стоял над столом, красный, с поднятым пальцем, и я смотрел на него и ждал. Секунды три ушло на то, чтобы у него в голове всё сложилось в другом порядке, и я увидел, как оно сложилось: сперва обида, потом изумление, а потом — вот оно — тихое, довольное, совершенно детское торжество.

Он опустил палец. Одёрнул сюртук. Сел.

— Я же говорил, — сказал он Лоренцо, глядя прямо перед собой. — Мастер не просится. Мастера зовут заранее.

— Ты всю дорогу ныл, что тебя забыли!

— Я не ныл. Я сомневался вслух, это разное.

— Ты вслух сомневался три улицы!

— Лоренцо.

— Что?

— Помолчи, пожалуйста, — сказал Батист с достоинством. — Я наслаждаюсь.

Волконский засмеялся первым, за ним Захар, а Гриша засмеялся просто потому, что смеялись все.

— Лоренцо, — сказал я.

Он вцепился в край стола обеими руками.

— Тебя в росписи нет.

Смех кончился.

Лоренцо посмотрел на меня. Лицо у него сделалось такое, что Захар рядом перестал жевать.

— Как нет, — сказал он.

— Так. Я вчера боярам про тебя ничего не говорил. — Я подождал ровно столько, сколько было нужно. — Потому что-то, что я хочу поставить, к боярам отношения не имеет. И к пекарням тоже. Ты будешь строить фабрику.

— Какую фабрику?

— Скажи мне сначала вот что. Сколько твой хлеб живёт?

Лоренцо не понял.

— День, — сказал он. — Хороший — два. Потом это не хлеб, а сухарь.

— Вот. Ты гений, ты делаешь лучшее тесто на Севере, и всё, что ты сделал, надо съесть за день. Иначе выбрасывай. — Я подался вперёд. — А теперь представь, что есть тесто, которое лежит год. Два. Три года лежит в мешке и ничего с ним не делается. Возят его подводами, хранят на складах, кладут в солдатскую котомку. А потом бросают в кипяток, и через десять минут человек ест горячее, как из печи.

Лоренцо сидел не шевелясь.

— Такого нет, — сказал он.

— Есть. Мука твёрдого зерна, вода, замес круче любого, какой ты видел, — тесто получается такое, что руками его не размесить, только машиной. Потом протяжка через медные насадки, отсюда форма: трубочки, полосы, всё что хочешь. Потом сушка, долгая и осторожная, при слабом тепле, потому что пересушишь — рассыплется, недосушишь — заплесневеет. И вот эта сушка, Лоренцо, и есть всё ремесло. Тесто у нас с тобой сделает любой, а сушить я знаю как только в теории.

— Сушильни, — сказал Лоренцо. Голос у него сел. — Много сушилен. С разным теплом.

— Много. И место для них — под Вольным Градом, потому что там мука Колычева рядом, там склады, там вода и там Василиса. Я даю тебе землю, людей, деньги и муку. Ты даёшь мне продукт, который лежит годами, стоит дёшево и который сожрут все: армия, обозы, город, монастыри, корабли. Всё.

Лоренцо медленно поднял руки и посмотрел на свои ладони.

— Медные насадки, — сказал он. — Разной формы. Чтобы тесто шло через них.

— И прессы, чтобы продавить. Тесто крутое, руками не выдавишь.

— Мадонна. — Он поднял на меня глаза, и глаза у него были совершенно шальные. — Александр Владимирович. Ты понимаешь, что ты сейчас сказал? Ты сказал: хлеб, который не портится. Ты хоть представляешь, сколько на Юге за такое…

— Представляю.

— Нет, ты не представляешь! У нас в деревне зимой… — Он захлебнулся, махнул рукой и вдруг вскочил. — Мне нужен рецепт. Точный. Сколько воды на муку, какая мука, какая температура в сушильне…

— Матвей.

Матвей вытащил из стопки три листа и протянул через стол.

Лоренцо взял их. Сел. Уставился в первый лист. Начал читать, шевеля губами, потом забыл про нас всех окончательно.

— Он теперь до вечера, — сказал Захар.

— Пусть читает. — Я повернулся к нему. — Захар.

Захар отложил ложку, вытер бороду ладонью и посмотрел на меня спокойно, как смотрел всегда.

— Слушаю, — сказал он.

— Ржевский Фёдор Кузьмич, — сказал я. — Едешь к нему, ставишь бойню.

Захар не шевельнулся.

— Не пойду, — сказал он.

— Знаю почему не пойдёшь.

— Что знаешь?

— Что твой отец был забойщиком и что ты после него на его место встал. И что с тех пор туда не ходишь.

Захар молчал.

— Тогда зачем зовёшь? — сказал он наконец.

— Затем и зову. Бойня будет всё равно, Захар. Без неё нет ни колбасы, ни экстракта, ни пайка. Не поедешь ты — поедет Матвей.

— Не надо Матвея.

— Почему?

— Незачем ему это видеть, — сказал Захар. — Молодой ещё.

— Вот и я о том же. — Я подвинул ему кружку. — Слушай. Старую бойню пусть закрывают. Я тебе даю поставить новую, какой в державе нет. Разделка по уставу, ледник рядом, мужики в чистых фартуках и смена по восемь часов.

— Такого не бывает.

— Будет, потому что ставить будешь ты.

Захар посмотрел на свои ладони.

— Поставлю я тебе её, — сказал он. — А дальше что? Стоять там до смерти?

— Нет. Поставишь, обучишь людей, поставишь старшего и уйдёшь. Если когда понадобится ещё — отправим обученных тобой людей. Дальше поедешь с мясом работать в другие рода.

Он долго молчал.

— Ты змей, Александр Владимирович, — сказал он и вдруг усмехнулся в усы. — Меня Игнат ровно так же с бойни забрал. Пришёл и говорит: чего ты тут стоишь.

— И что ты ему ответил?

— Ничего. Ушёл в чём был.