Николай Метельский – Кров легіону (страница 11)

— И вы полагаете, что я это могу.

— Я знаю, что ты это можешь. У тебя отменная точность и щепетильный подход к делу. — Я поставил кружку.

Она молчала долго. За окном во дворе спорил Гришка на возчиком, и было слышно, что возчик уже сдаётся.

— Я поеду с вами, — сказала она.

— Куда?

— К Одоевскому. На соль.

— Зачем?

— Затем, что я хочу посмотреть, как вы работаете. — Она сказала это ровно, глядя мне в лицо. — Я для этого сюда пришла. Не для того, чтобы мне выдали двор с котлами.

— Нет, не поедешь. — сказал я.

Анна чуть побледнела.

— Нет?

Я вздохнул и внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ты хочешь делом заняться и чем-то научиться или за мной хвостом ходить? — Анна вспыхнула моментально, но договорить я ей не дал. — Это серьёзное дело, где одна ошибка равняется человеческим жизням. Боишься не вытянешь? Если так, то я найду дело попроще.

Она отвернулась к окну.

Я ждал.

— Вы всё посчитали, — сказала она наконец. — И это тоже.

— Посчитал.

Анна повернулась ко мне.

— Ты змеюка, — выдохнула она. — То есть ты уже знал, что я приду.

— Именно так. Знал, — я улыбнулся. — А за змеюку спасибо. Змеи — мудрые животные.

Она посмотрела на меня ещё несколько секунд.

Потом развернула скрутку, вынула один нож, оглядела кромку и вложила обратно, и я понял, что это она не с ножом сейчас разговаривала.

— У Поливанова есть люди? — спросила она.

— Двор, котлы, полтора десятка мужиков. И жир свой, топлёный, много.

— Мясо?

— Мясо тебе поставит Захар. Он, как раз, и едет к Ржевскому за этим.

Анна убрала скрутку под мышку и поднялась.

— Мне понадобятся весы, — сказала она. — Хорошие, аптекарские.

— Матвей, запиши.

— Записано.

— И бумага. Много бумаги, я всё буду писать.

— Василиса Прокопьевна выдаст сколько скажете.

— И ещё одно, Александр. — Анна остановилась. — Я сделаю рецептуру. Но пока я её не проверю сама, до последней крупинки, ни один брикет со двора не уйдёт. Даже если ты скажешь, что горит.

— Скажу, что горит, — сказал я. — Оно всегда горит.

— Тогда я скажу «нет».

— И правильно сделаешь. — Я встал. — На том и договорились.

Она кивнула и пошла к дверям. Там обернулась, посмотрела на меня:

— Змеюка, — буркнула Анна и захлопнула дверь.

Я расхохотался.

Тимка, сидевший всё это время носом в пустую тарелку, поднял голову.

— Саш, — сказал он. — А чего она?

— Ничего. — Я собрал со стола кружки. — Пошли по спискам всё проверять. Дел невпроворот.

Во дворе Гришка наконец добился своего: возчик перекладывал ящики на его телеге, а Гришка стоял рядом с шумовкой наперевес и руководил.

Глава 3

Кашу подали в шестом часу, и Пётр Игнатьевич знал, что съесть её спокойно ему не дадут.

Он и не ел толком. Сидел во главе стола, крошил хлеб и слушал, как за окном мужики стаскивают к ключу лес. Стучали топоры, кто-то ругался у колодца. Двор поднялся затемно, второй день подряд, и от этих звуков у Петра Игнатьевича делалось на душе тревожно и хорошо.

— Батюшка, — сказал Игнат.

Началось.

— Ешь, — сказал Пётр Игнатьевич.

— Я поел. Батюшка, я который день пытаюсь с тобой поговорить, а ты всё «после» да «после». Он сегодня приедет. После будет поздно.

Настасья Фёдоровна поставила перед мужем сметану и молча села на своё место. Митька, шестнадцати лет, сидел напротив брата и смотрел в тарелку, но уши у него были красные. Аглая с другого конца стола глядела на Игната так, как смотрят на прокисшее молоко.

— Ну говори, — сказал Пётр Игнатьевич.

— Я про вчерашнее. Ты холопам что сказал? Что придёт человек и всё переменит. — Игнат отодвинул миску. — Батюшка, ты понимаешь, как это выглядит? Ты у себя на дворе объявляешь, что придёт чужой и всё переменит. Не ты. Чужой.

— Он не чужой. Он в Синдикате первый, а я в Синдикате.

— Вот именно! — Игнат хлопнул ладонью по столу. — Ты в Синдикате. А что такое этот Синдикат, ты хоть сам понял? Ты мне вчера объяснял — я слушал, я честно слушал. Выходит, что ты обязан делать то, что тебе распишут. Продавать через того, кого тебе назовут. Охрану брать у него и платить за неё. Спорить не в княжеском суде, а за его столом. Батюшка, это не товарищество. Это ты в холопы записался, только с бумагой и печатью.

За столом стало тихо.

— Игнат, — сказала Настасья Фёдоровна.

— Матушка, я отцу говорю.

— Ты отцу гадость сказал, а не говоришь.

— Я правду сказал.

Пётр Игнатьевич положил ложку.

Он подбирал ответ и чувствовал, как ответ этот выходит вялым. Сын смотрел на него в упор, молодой, уверенный, и Пётр Игнатьевич в который раз подумал, что вот ведь: и умный парень, и говорит складно, а слушать его тяжело, как тяжело слушать человека, который никогда не ошибался, потому что ничего не делал.

— Ключ у нас есть? — спросил он.

— Есть.

— Соль с него идёт?