Николай Метельский – Кров легіону (страница 13)

Митька уже был у дверей. Аглая поднялась. Настасья Фёдоровна принялась быстро собирать со стола, приговаривая, что не готово ничего, что баню не топили, что у неё пироги только к обеду.

Пётр Игнатьевич пошёл к двери и на пороге обернулся.

Игнат сидел за столом один. Не встал.

— Ты идёшь? — спросил Пётр Игнатьевич.

— Схожу посмотрю, — сказал Игнат. — На чудо.

— Сходи, — сказал Пётр Игнатьевич и вышел на крыльцо.

По дороге от рощи, поднимая пыль, шёл караван. Восемь телег, гружёных доверху и увязанных на совесть. Впереди и по бокам — конные в чёрном, шестеро, и по посадке было видно, что это не купеческая охрана. Помимо них были еще дружинники Вяземского, надо думать.

А на второй телеге, свесив ноги, сидел Гриша и махал ему обеими руками, зажав в одной шумовку.

Ворота открыли настежь, и двор перестал быть двором.

Восемь телег вошли одна за другой. Возчики соскочили, не дожидаясь команды. Конные в чёрном разъехались вдоль стены и спешились без суеты, и от этого молчания дворовые притихли и сбились в кучу у амбара.

С первой телеги слез Веверин.

Пётр Игнатьевич видел его на Совете и запомнил в чёрном костюме. Сейчас на нём была простая рубаха, штаны заправлены в сапоги, и выглядел он как приказчик, только приказчики так не смотрят.

— Пётр Игнатьевич. Здравствуй. Всю ночь шли, принимай гостей.

— Здравствуй, Александр Владимирович. — Пётр Игнатьевич взял его руку обеими, как хотел взять ещё на Совете. — Я тебя к обеду ждал. Баню бы истопили.

— Баню потом. — Веверин уже смотрел мимо него, на двор, на людей, на дальний край за рощей. — Где ключ?

— Дык вон, за рощей. Шагов триста.

— Хорошо, близко. — Он повернулся к телегам. — Разгружать не здесь. Всё туда, к варнице, чтоб потом не таскать дважды.

С телеги за его спиной спрыгнул Гриша и первым делом оглядел двор, как хозяин, приехавший принимать имение.

— Здравствуйте, — сказал он громко. — Я Гриша. Веверин.

— Ох ты господи, — сказала Настасья Фёдоровна с крыльца. — Маленький какой. Ты ел, дитятко?

— Ел. Но давно.

— Аглаша, неси молока!

— У меня всё нутро в телеге тряслось, — сообщил Гришка, направляясь к крыльцу. — Я думал, вырвет. А не вырвало.

С третьей телеги слезал сухой вертлявый мужичок и, ещё не коснувшись земли, начал орать:

— Куда⁈ Куда берёшь! Я тебе сказал — с торца! С торца, дубина, там кладка встык шла!

— Демьян, печник, — сказал Веверин. — Не спорь с ним, он всегда прав и всегда невыносим.

— Я слышу.

— Я и не шептал.

Следом сошёл кряжистый плотник, поклонился степенно и молча пошёл смотреть телеги с досками.

Пётр Игнатьевич подошёл ближе к третьей телеге и увидел, что мальчишка на воротах не соврал.

Там лежали кирпичи. Уложенные рядами, переложенные соломой, и на каждом углём стояла цифра. Рядом, увязанные в холст, три железных листа. Такого Пётр Игнатьевич не видывал: дедовский цирен был втрое меньше и вдвое глубже.

— Это что же, печь? Готовая?

— Разобранная, — сказал Веверин. — Мы её в столице сложили, для пробы. Там она больше не нужна.

— Я её сам разбирал, — сказал Демьян, проходя мимо с кирпичами в руках. — Каждый кирпичик пометил, Пётр Игнатьич. Я эту печку ночь не спамши клал. Я бы её с собой в гроб взял, да не влезет.

— Так вы её что, за день сложите?

— За день. — Веверин уже закатывал рукав. — Топить только на следующий день, когда кладка подсохнет, раньше топить нельзя, разорвёт. Пойдём, показывай ключ. Дальше по месту решим.

Двинулись всем двором.

Пётр Игнатьевич шёл впереди, за ним Веверин с мастерами, следом Митька, потом мужики, потом бабы — не потому, что звали, а потому, что усидеть было невозможно. Гришка бежал сбоку с кружкой молока в одной руке и с шумовкой в другой и ухитрялся не расплескать.

Варница открылась за рощей, и Пётр Игнатьевич первый раз в жизни посмотрел на неё чужими глазами.

Сруб просел на правый угол. Крыша провалилась над дальним концом, и в дыру росла берёзка. Цирен, склёпанный из полос, стоял на подпорках, весь в ржавых потёках, с прогоревшим боком, залатанным жестью. Колодец вычерпали и вычистили только вчера, и вокруг ещё лежала выброшенная грязь.

Второй день расчищали. За два дня не наверстаешь.

— Вот, — сказал Пётр Игнатьевич и сам услышал, как виновато это вышло.

Веверин молча обошёл сруб. Заглянул в колодец, присел, зачерпнул ладонью, попробовал на язык, подержал во рту и сплюнул в сторону.

— Слабый, — сказал он. — Воды много. Ничего, это лечится.

— Слабый, — раздался сзади скрипучий голос. — Он завсегда такой был. Он и при батюшке моём такой был.

От сруба, опираясь на палку, шёл дед Спиридон.

Мелкий, кривой, весь ссохшийся, левая рука не разгибалась с той поры, как он поймал ею край кипящего цирена. Один человек в вотчине умел варить соль, и вот он шёл, и все расступились.

— Здравствуй, дед, — сказал Веверин.

Спиридон посмотрел на него снизу вверх, пожевал губами и не ответил. Он отошёл к телегам, которые уже подтаскивали к варнице, и стал смотреть, как разгружают.

Смотрел долго. Мужики таскали кирпич, Демьян орал, Кузьма размечал колышками место под лари. Дед стоял в трёх шагах и цедил себе под нос.

— Ишь. Кирпичики. Помеченные. Ох ты, батюшки мои.

Пётр Игнатьевич сделал вид, что не слышит. Кто-то из мужиков хмыкнул.

— Корыта, — цедил дед дальше, глядя, как Кузьма вбивает колышки. — Чёрные. Ну-ну. А варить-то когда? Соль-то будет, или мы тут корыта нюхать станем?

— Дед, — сказал Митька негромко.

— А чего дед? Я дед и есть.

Веверин, отмерявший в это время шагами расстояние от колодца, остановился.

— Ты чего бухтишь? — спросил он.

Мужики опустили кирпичи.

Спиридон вскинул голову.

— Ничего. Я так.

— Не так. Ты давно бухтишь. Говори громко, я послушаю.

— Скажу громко, — сказал дед, — а ты меня потом плетьми.

— Не будет плетей.

— Ага. Слыхали.

— Дед. — Веверин подошёл ближе. — Мне некогда в вежливость играть. Говори, что думаешь, или отойди и не бухти.