Николай Метельский – Кров легіону (страница 14)

Пётр Игнатьевич открыл рот и не открыл.

А Спиридон стукнул палкой о землю.

— А то и думаю! — заорал он неожиданно звонко. — Что понаехали! Что корыта городите, будто соль на солнышке родится! Что печку какую-то привезли, кирпичики метили! А того не знаете, что ключ у нас дурной! Дурной, слышь ты, боярин! Мы с него варим, а она горькая идёт! И у отца моего горькая шла! Мы её скотине сыплем, а сами на торгу покупаем, потому что человеку такую есть нельзя!

Он задохнулся и договорил тише, но зло:

— Вези своё железо обратно. Тут ничего не выйдет. Тут ключ такой.

Мужики молчали. У Петра Игнатьевича горело лицо.

— Ключ у тебя нормальный, — сказал Веверин.

— Ты его варил⁈

— Я его сейчас попробовал. Соли мало, воды много, это лечится. А горечь у тебя не от ключа, дед.

— А от чего? От меня, что ли?

— От тебя.

Спиридон замер с открытым ртом.

— Скажи мне вот что, — сказал Веверин. — Ты когда варишь, докуда довариваешь?

— Как это докуда?

— До сухого дна? Пока вся вода не уйдёт?

— А как же ещё! — Дед взмахнул палкой. — Не сливать же добро! Я до последнего довожу, чтоб всё взять, что есть! У меня ни капли зря не уходит, боярин, я весь остаток выпариваю!

— Вот в остатке твоя горечь и сидит.

Дед моргнул.

— Чего?

— В рассоле не одна соль, — сказал Веверин. — Там с ней всякая дрянь намешана. Соль твердеет раньше, а дрянь эта до последнего в воде держится и садится только тогда, когда воды совсем не остаётся. То есть на самом дне, в конце. Ты выпариваешь досуха и берёшь всё вместе, и соль, и её. Оттого и горько.

— Врёшь, — сказал Спиридон. Голос у него сорвался. — Врёшь, боярин. Не может того быть.

— Гриша, — позвал Веверин, не оборачиваясь.

Гришка подбежал с кружкой и шумовкой.

— Скажи деду про пельмени.

— А, это. — Гришка деловито повернулся к Спиридону. — Смотрите, дедушка. Вот пельмени варятся. Они на дне лежат, а вода сверху. Вы их когда достаёте — вы что, воду всю выпариваете?

— Не выпариваю, — сказал Спиридон, глядя на него сверху вниз.

— Ну и вот. Вы их шумовкой достаёте. — Гришка показал шумовку. — И тут так же. Соль на дне, а горечь в воде плавает. Соль достал, а воду вылил. Просто же.

Спиридон медленно перевёл взгляд с мальчишки на Веверина.

— Он это придумал, — сказал Веверин. — На подворье. Мы там взрослые стояли и не додумались, а он додумался.

Дед постоял. Потом сел прямо на землю, где стоял, тяжело и криво, и палка упала рядом.

— Дед! — Митька кинулся к нему.

— Отстань. Отстань, я сижу.

Он сидел и смотрел на свой цирен, залатанный жестью, и лицо у него было такое, что Пётр Игнатьевич отвернулся.

— Батюшка мой её ел, — сказал Спиридон. — Горькую. И я ел. И бабка моя всю жизнь ругалась, что соль поганая, а я ей — ключ дурной, чего ты хочешь. — Он поднял голову. — Так я ей, выходит, врал?

— Ты не врал, — сказал Веверин. — Ты не знал. Это разные вещи.

— Разное, — повторил дед.

Он протянул руку. Веверин взял её и поднял старика на ноги.

— Ну, — сказал Спиридон, отряхиваясь и не глядя ни на кого. — Чего стоим? Работа стоит. Кирпич вон не разгружен.

Он подобрал палку и заковылял к телегам и уже оттуда заорал:

— С торца берите! С торца, дубины! Не слыхали, что человек сказал? Там кладка встык шла!

— Это я сказал, — заметил Демьян.

— Ну и я говорю!

Пётр Игнатьевич поймал взгляд Веверина.

— Лихой у тебя дед. Молодец, — сказал тот.

— И слава богу. Он у меня который год ни на кого не орал. Я думал, помирает.

Пётр Игнатьевич оглянулся.

Игнат стоял на краю, у самой рощи, в чистом кафтане, и смотрел, как холопы таскают кирпич.

К полудню двор перестал понимать, кто здесь боярин.

Пётр Игнатьевич таскал доски. Он взял их у Кузьмы сам, никто не просил, и первые три пары донёс легко, а на четвёртой понял, что руки чужие. Волдырь на правой лопнул ещё утром. Мужики носили вдвое больше и в его сторону не смотрели, и это было хорошо.

Веверин работал у колодца. Поставил четверых на ворот, сам встал в цепь, и пошло: ведро за ведром, бочки на телегу, телега к ларям, которые Кузьма сколачивал под южной стеной. Работал он молча и всегда там, где нужнее.

Демьян ставил под печь основание. Спиридон ковылял между всеми и успевал наорать на каждого.

Гришка носил воду. Делал он это с таким видом, будто на нём одном всё держится. Наливал из бадьи, тащил кружку тому, кто ближе, ждал, пока выпьют, забирал и шёл к следующему.

— Пей, — говорил он. — Ты давно не пил, я считал.

— Спасибо, малóй.

— Не малóй, а Григорий Александрович.

— Ох ты. Спасибо, Григорий Александрович.

Настасья Фёдоровна с Аглаей и с бабами носила из дому хлеб и квас, и еду. Митька от Веверина не отходил и таскал столько, что мать дважды подходила сказать, чтоб живот не сорвал.

Игнат ушёл со двора после разгрузки.

Прорвало людей на бочках.

Никита — здоровый мужик лет сорока — поставил свою у ларя, распрямился и сказал в спину Веверину:

— Боярин. Дозволь спросить.

Веверин обернулся.

— Спрашивай.

Никита оглянулся на своих. Мужики стояли и смотрели. По ним было видно, что вопрос у них лежит со вчерашнего и они только выбирали, кому говорить.

— Пётр Игнатьич вчера у крыльца сказал, что послабление нам выйдет, — сказал Никита. — А какое — не сказал. Мы вторую ночь не спим, боярин. Бабы шепчутся, чего только не напридумывали.