Николай Метельский – Кров легіону (страница 15)

Пётр Игнатьевич поставил доски.

Он собирался сказать сам, вечером, по-хозяйски. Он даже слова готовил утром.

— Пётр Игнатьевич, — сказал Веверин. — Ты скажешь или я?

И тут Пётр Игнатьевич понял, что слов у него нет. Не то чтобы забыл — он их не знал вовсе, потому что за всю его жизнь никто в его роду такого не говорил.

— Говори ты, — сказал он. — Ты знаешь как.

Веверин вытер руки о рубаху и вышел на середину.

— Все сюда.

Двор сошёлся быстро. Мужики от печи, бабы от бадьи, Кузьма с молотком, Демьян с мастерком, Спиридон с палкой. Аглая встала рядом с матерью.

— Слушайте внимательно, скажу один раз, — начал Веверин. — Барщины на варнице больше нет. И оброка с варницы нет. Всё, что вы тут делаете, вы делаете за деньги.

Двор молчал.

— Расценки сдельные: сколько сделал, столько получил. Воз дров — столько-то. Ходка с бочками — столько-то. Пуд соли — столько-то. Напишем и повесим на стене варницы.

— А сколько положишь? — крикнул кто-то сзади.

— Числа завтра назову, я сперва с боярином вашим посчитаю. Но скажу сразу, откуда деньги, чтоб вы не думали, будто я тут сказки рассказываю. — Веверин обвёл двор взглядом. — Платит не Пётр Игнатьевич из своего кошеля, у него его нет. Платит вам товар, который вы сделали. То есть соль. Первые недели пойдёт ссуда из общей казны, её даёт наш казначей под запись, а как сварим и продадим — из выручки.

— А ежели не продадим? — сказал Никита.

— Соль-то? — Веверин усмехнулся. — Ты когда её последний раз на торгу брал?

— Дык неделю назад брал. Разорился.

— Вот и вся торговля.

Мужики загудели, кто-то засмеялся.

— Дальше, — сказал Веверин, и гул стих. — Про порку. Плетей на варнице не будет. Всё проще. Пьяного выгонят в тот же день. Ленивому не заплатят, он сам себя накажет. А кто с дельными предложениями, того Пётр Ильич выслушает.

— Совсем не будет? — переспросил Никита.

— Совсем.

— А ежели я дерзить стану?

— Дерзи. Дед вон с утра дерзит, я его слушаю. Он, между прочим, дельное сказал.

— Я завсегда дельное говорю! — крикнул Спиридон.

Двор захохотал.

— И третье, самое важное, — сказал Веверин. — Это вы, я вижу, ещё не поняли, так что слушайте внимательно. Вон стоит одна печь. Одна. Вы на неё смотрите и думаете: ну, будет соль, славно, будет копейка.

— А чего ещё думать? — сказал Никита.

— Того, что одна печь — это капля в море. — Веверин показал на колодец. — Ключ ваш даёт рассола сколько даёт, и с него можно брать вшестеро против этой печи. Сегодня она у вас одна. Будет их шесть, и цирены вдвое шире, и лари вдоль всей стены. Тогда с того же самого колодца соли пойдёт столько, что вы её возить не успеете.

Мужики притихли.

— Считайте сами, вы люди не глупые, — сказал Веверин. — Шесть печей — это дрова. Каждый день, возами, зимой и летом. Кто их повезёт? Вы. Это ходки к ларям, это перелив, это соль ссыпать и таскать, это склад под неё, подводы. Своих рук не хватит, соседских наймёте. И за каждую ходку и за каждый воз плачено.

— Погоди-ка, — сказал Никита задумчиво. — Так это ж работы будет…

— Весь год, — сказал Веверин. — Зимой варница не встанет. Летом воду из рассола солнце пьёт, а зимой её мороз выдавит, лёд сверху скинул — и рассол крепче стал, и жечь меньше. У вас тут полгода мороза, и все полгода варница работает.

Бабы заговорили разом. Пётр Игнатьевич увидел, как Никита обернулся к своим и что-то показывает на пальцах.

— Теперь про хозяина, — сказал Веверин, и двор снова смолк. — Я приехал и уеду. Печь поставим — и меня тут нет. А хозяин здесь Пётр Игнатьевич, и ставить эти шесть печей будет он, и деньги за соль пойдут ему.

— Это мы понимаем, — сказал кто-то.

— Не понимаете. — Веверин повернулся к говорившему. — Вы привыкли, что боярское — это то, что у вас забрали. А теперь считайте по-новому. Соль дала деньги. Пётр Игнатьевич на них ставит вторую печь и третью — значит, вам работы вдвое. Лес у него есть?

— Есть лес, — сказал Пётр Игнатьевич.

— Много?

— Хватает.

— А что вы с ним делаете?

Пётр Игнатьевич пожал плечами.

— Продаём. Брёвнами.

— Вот. Брёвнами. — Веверин обвёл двор рукой. — А если поставить пилу и гнать доску, то за ту же самую сосну платят втрое, и это опять работа, и опять сюда, к вам. И соль можно делать не одну. Можно с травами, можно копчёную, можно мелкую под стол, и за такую соль дают вдвое против простой. Всё это ставится тут, на вашей земле, и руки нужны ваши.

Он помолчал.

— Я к чему это говорю. Раньше боярин богател, а вам с того ничего. Теперь боярин богатеет — и у вас работа и деньги. А если вы ленитесь и воруете, то у боярина нет денег, и печей новых нет, и работы нет. Одна упряжка, мужики. Хоть вам это и непривычно.

Никита долго молчал.

— А избы? — сказал он вдруг. — Ежели работы столько, так тут и жить надо, у ключа. От деревни-то версты полторы, зимой не набегаешься.

— Правильно думаешь, — сказал Веверин. — Избы будут. Только не завтра, у Петра Игнатьевича сейчас денег нет, у него всё в этой печи. Пойдёт соль — поставим, и строить будете вы сами и за плату. Обещать сегодня то, чего у вас нет, я не стану, а то вы к осени придёте, а мне сказать нечего.

— Ясно, — сказал Никита и, кажется, поверил именно из-за этого.

— И последнее. Кто не хочет на варницу — не идёт. Земля у вас как была, так и остаётся, и надел ваш никто не трогает. Кому поле дороже, тот пусть на поле и сидит, я никого силком не поставлю. Здесь работа тяжёлая и каждый день.

— Пётр Игнатьич! — заорал Никита, перекрывая гул. — Ты подтверди! Всё так?

Пётр Игнатьевич вышел вперёд.

Он посмотрел на свой двор. На сорок с лишним человек, которые всю жизнь на него работали и которых он всю жизнь считал имуществом, потому что так считал его отец и отец его отца.

— Правда, — сказал он и услышал, что голос сел. — Всё так, как сказано. Я подтверждаю.

Двор закричал.

Пётр Игнатьевич стоял, у него дрожали руки, и он не сразу понял, отчего щиплет глаза. Он вытер щёку тыльной стороной ладони, размазав грязь, и увидел Игната.

Сын стоял у рощи, где стоял с самого утра, и лицо у него было белое.

Потом он повернулся и пошёл к дому.

После обеда работа пошла в полную силу, и Пётр Игнатьевич потом не мог вспомнить этот день целиком — только кусками, и все куски были хорошие.

Демьян клал печь с двумя мужиками, а дед Спиридон стоял над ними, как приказчик над артелью, и мешал.

— Ты чего сюда пустой шов гонишь? — говорил он. — Тут же прогорит.

— Не прогорит.

— У нас в старом цирене вот так же прогорело.

— У вас в старом цирене всё прогорело, — сказал Демьян, не оборачиваясь и не сбиваясь с ряда. — Ты глину видел, какой у вас клали? Ей горшки лепить, а не печь.

— Глина была добрая!