Николай Метельский – Кров легіону (страница 17)

— Тогда скажу. — Веверин чуть подался вперёд, поставив локти на колени. Игнат вдруг отметил с ужасом, что они с его старшим сыном одного возраста. Но какая разница… — Ты прав, я приехал ради своего дела. И людьми твоего отца я распорядился, с его согласия. И скоро я уеду. Всё верно.

Игнат моргнул.

Он ждал спора, готовился к спору, и Пётр Игнатьевич увидел по его лицу, как он проваливается в пустоту.

— И это… это всё?

— Всё.

— Ты даже спорить не станешь?

— С тобой? — Веверин пожал плечами. — А ты кто?

Тишина легла такая, что стало слышно ключ.

— Я наследник, — сказал Игнат.

— Наследник чего? — Веверин обвёл рукой двор, печь, лари, сруб. — Вот это стоит потому, что я это привёз, а твой отец полтора дня таскал вместе со всеми. Ты сегодня где был?

— Я…

— Ты стоял у рощи и смотрел. — Веверин наконец поднялся с бревна, отряхнул руки. — Наследство, парень, это не то, что тебе оставят. Это то, что при тебе стоять будет. А при тебе пока ничего не стоит.

Игнат стал белым.

— Батюшка! — крикнул он, не оборачиваясь. — Ты слышишь, как со мной говорят на твоей земле⁈

Пётр Игнатьевич открыл рот.

Сказать надо было сейчас, немедленно, что-то большое и правильное, отцовское, — и он это чувствовал и понимал, и не мог найти ни одного слова, потому что все слова были не те. Сын стоял перед ним прямой и жалкий, и Пётр Игнатьевич вдруг с ужасом понял, что жалеет его словно чужого.

— Игнат, — сказал он. — Пойдём в дом.

— В дом.

— Пойдём, сынок.

— В дом, — повторил Игнат.

И коротко, страшно засмеялся.

Он стянул с руки перчатку.

— Не смей, — сказал Пётр Игнатьевич. — Игнат. Не смей!

— Ты меня обесчестил, — сказал Игнат Веверину. Голос у него сорвался и упал в хрип. — При моих людях. На моей земле. Ты и мой отец.

— Игнат!

— Я, Игнат Петрович Одоевский, вызываю тебя.

Перчатка упала в грязь у сапог Веверина.

Глава 4

Дядя в синем кафтане вышел из дома, когда все уже устали.

Гриша сидел на бревне рядом с печкой и качал ногами. Ноги гудели. Он с утра носил воду, потом сторожил лари, чтоб туда не залезла собака, потом опять носил воду, и один дядька сказал ему, что он молодец, и Гришка это запомнил, чтобы вечером рассказать папке.

Печка получилась хорошая. Длинная, как лежачая корова, и тёплая с одного бока, потому что Демьян сегодня уже подтапливал внутри маленьким огнём — сушил. Гришка её потрогал восемь раз. Она сохла.

Завтра будут варить соль. Гриша ждал этого больше всего на свете, потому что соль он любил. Не есть — смотреть. Когда её вынимаешь лопатой из кипятка, она белая, мокрая и блестит, а потом на солнце высыхает и делается как снег.

И вот из дома вышел дядя.

Гриша сразу понял, что дядя нарядился. Утром на нём был один кафтан, а теперь другой, синий, с серебром по вороту, и сабля на боку. И шёл он не как ходят по своему двору, а прямо, будто его сзади за шиворот держали.

Мужики расступались. Дядька Никита посмотрел ему вслед и сплюнул в сторону.

Гриша слез с бревна и подошёл поближе.

Он этого дядю за день посмотрел со всех сторон и вывод сделал давно. Дядя был сын хозяина, звали Игнат, и он весь день ничего не делал. Совсем. Стоял у рощи и смотрел, как работают. Потом уехал, приехал чистый и опять стоял.

Так себя ведут маленькие, которых не берут в дело. Такие стоят в стороне и делают вид, что им не очень-то и хотелось.

Только маленьким шесть, а этому вон сколько.

Даже Ерошка на выселках работал. Ерошке было пять, и он помогал готовить и собирать, хотя его никто не заставлял. Папка первым делом всех накормил, и детей отдельно, и добавки давали, сколько попросят. А Ерошка всё равно помогал, потому что все работали. И Улька тоже помогала, хотя ей было тяжело.

Гришка тогда сказал ей, что тяжело не надо. надо помогать чем можешь.

А этот стоял.

— Ты, — сказал дядя Игнат.

Он остановился перед бревном, на котором сидел папка.

Папка отдыхал. Он сегодня работал с самого рассвета. Тягал вёдра из колодца, ставил жёлоб, лазил в печку, ругался с Демьяном про трубу. Рубаха у него была мокрая на спине, а руки чёрные до локтя.

— Я, — сказал папка и не встал.

Гриша подошёл ещё ближе и встал за спиной у Кузьмы, откуда всё видно.

Ему было интересно.

Он совершенно не боялся, потому что бояться было нечего. Взрослые иногда этого не понимали, а Гришка понимал давно.

Папку никто не сможет победить.

Это не потому, что он так хочет, а потому что так устроено, как-то, что зимой холодно. В Слободке был дядя Угрюмый, страшный, здоровый, вся Слободка от него по домам пряталась. Так вот дядя Угрюмый с папкой разговаривал вежливо. Гриша сам видел, как Угрюмый один раз чуть-чуть не то сказал, а папка на него посмотрел — и Угрюмый переменил слова. Целый Угрюмый.

А ещё папку не смогли убить, хотя очень старались. Его украли и увезли в болото, и все взрослые ходили серые, а Тимка плакал за конюшней и думал, что никто не видит. А папка взял и вернулся. И потом ещё всех обманул: сказали, что он умер, и вся столица поверила, и служили по нему в церквях, а он в это время сидел живой и завтракал.

Гриша тогда тоже играл. Он ходил грустный и один раз даже поплакал при чужих людях. Получилось так хорошо, что тётка в лавке дала ему пряник. Потом он потребовал у папки вкусняшек за работу, и папка дал, потому что уговор.

Так что нет. Этот в синем кафтане ничего папке не сделает. Тут даже думать не о чем.

Интересно было другое: что папка с ним сделает?

— Я — Игнат Петрович Одоевский, — сказал дядя. — Старший сын. Наследник.

— Я помню. Ты у рощи стоял.

Кто-то хмыкнул. Гриша тоже хмыкнул, потому что это была правда.

Дальше дядя стал кричать.

Гриша слушал вполуха, потому что слова были взрослые и неинтересные: честь, род, наследство, воля, холопы. Такие слова говорят, когда на самом деле хотят сказать что-то простое, но стесняются.

А простое было вот какое: дяде обидно, что все работали, а он нет. И что его никто не звал. И что папку слушались, а его не слушались.

Гриша это знал, потому что сам так делал. Один раз на подворье все таскали мешки, а его не взяли, сказали — маленький. И он тогда ходил и говорил всем гадости, пока Матвей не дал ему мешок. Мешок оказался тяжёлый, но Гриша его донёс, и гадости говорить сразу расхотелось.

Вот и этому надо было дать мешок. С утра. Сейчас поздно.

— Мой отец не в себе! — крикнул дядя.

Двор ахнул. Тётя Настасья у амбара прижала руку ко рту.