Николай Метельский – Кров легіону (страница 12)

— Идёт помаленьку.

— Не идёт она, Игнат. — Пётр Игнатьевич повысил голос ровно настолько, чтобы было слышно, что он старается. — Варница стоит с позапрошлой зимы. Цирен прогорел. Сруб покосился. Дед Спиридон один там ковыряется, для дому варит, и всё. Тридцать лет назад с этого ключа твой прадед три деревни держал, а мы с тобой южную покупаем на торгу. Знаешь, почём нынче южная?

— Знаю.

— Ни хрена ты не знаешь, ты счета не смотришь.

— Батюшка!

— Не смотришь, — сказал Пётр Игнатьевич, и ему стало чуть легче. — Аглая смотрит. Аглая, скажи ему.

— Втрое против позапрошлого года, — сказала Аглая, не поднимая головы. — И это ещё до блокады. Сейчас четверо.

— Слышал? Четверо. Мы соль покупаем, сидя на соляном ключе. Вот что я такое, Игнат. Вот кто мы есть.

Игнат помолчал, и Пётр Игнатьевич понадеялся, что на этом кончится.

— Тем более, — сказал сын. — Тем более, батюшка. Раз ключ наш, так и варить надо самим. Взять денег в рост, поставить варницу, нанять людей. Наше будет, целиком. А ты идёшь и отдаёшь долю чужому человеку за то, что он тебе печку сложит.

— Он не печку складывает.

— А что он складывает?

— Он знает как сделать, — сказал Пётр Игнатьевич. — Я на Совете эту соль в руках держал, Игнат. Белую. Чище южной, а он её тут же и сварил, и сказал, что дров на неё уходит вчетверо меньше дедовского. Вчетверо! Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, что тебе так сказали.

— Я в руках держал!

— Тебе показали белую соль, батюшка, — сказал Игнат спокойно. — Кто её варил, где, из чего? Ты этого не видел. Тебе показали чудо и повели за руку, а ты пошёл, потому что тебе стыдно, что варница стоит.

Вот тут он попал.

Пётр Игнатьевич почувствовал, как у него краснеет шея, и понял, что сейчас скажет что-нибудь не то.

— Ты дядю моего вспомни, — продолжал Игнат, не давая ему вставить. — Он тоже в товарищество вошёл. Тоже всё было расписано и с печатью. Через два года без вотчины остался, а жену его наши же холопы у ворот жалели. Батюшка, я не против дела. Я против того, чтобы наше дело было не наше.

— Наговорился? — спросил Пётр Игнатьевич.

— Нет. Есть ещё.

— Ну.

— Мужики. — Игнат подался вперёд. — Ты им что вчера сказал?

— Я сказал, что будет разговор.

— Ты сказал: будет вам послабление. При всех сказал, у крыльца.

— Ну сказал.

— Батюшка. — Голос у сына стал почти ласковый, и Пётр Игнатьевич от этой ласковости заскрипел зубами. — Тебе не понравится, что я скажу, но кто-то должен. Ты холопам пообещал волю, не зная какую. Они теперь эту волю ждут. И когда придёт этот твой Веверин и начнёт им объявлять, то объявлять будет он. Не ты. И дальше, батюшка, у нас во дворе будет два хозяина.

Митька поднял голову.

— А ты работать когда начнёшь? — сказал он.

Игнат обернулся к нему.

— Что?

— Ничего. — Митька ковырнул кашу. — Вчера все на ключе были. Батюшка был, я был, мамка обед носила, Аглая с дедом считала брёвна. Тебя не было.

— Я в Дубровки ездил.

— Ты в Дубровки третий раз за неделю ездишь.

— У меня там дело!

— Ага, — сказал Митька. — Дело.

— Ты, сопляк, ещё меня будешь…

— Всё, — сказала Настасья.

Она сказала это не громко, но сыновья замолчали оба, и Пётр Игнатьевич в очередной раз позавидовал жене.

— Ешьте, — сказала она. — Оба. Пётр, ты хлеб раскрошил и не съел ничего, а тебе сегодня целый день на ногах.

Пётр Игнатьевич посмотрел на свои руки.

Руки были странные. Ладони саднило, на правой вздулся волдырь у большого пальца — вчера он взялся тесать и не подумал взять рукавицы. Сорок шесть лет прожил и ни разу не тесал. Оказалось, это тяжелее, чем выглядит, и что через час у тебя дрожат плечи, а мужики вокруг работают ровно, как дышат, и смотрят на тебя не насмешливо, а с интересом — вроде как барин, а вроде и человек.

Ему было стыдно за этот волдырь и одновременно очень хотелось его кому-нибудь показать.

— Батюшка, — сказал Игнат. — Ты хоть меня услышал?

— Услышал.

— И что?

— И то, что варница будет.

Игнат откинулся назад.

— Знаешь, что мне вчера в Дубровках сказали? — проговорил он. — Что Одоевский с ума сошёл. Что он с топором на своём же дворе стоял, при мужиках, и его видели.

— Видели, — сказал Пётр Игнатьевич.

— И тебе не стыдно?

— Стыдно.

— Ну так…

— Стыдно, что я до сорока шести лет топора в руках не держал, — сказал Пётр Игнатьевич.

И вот тут он попал. Он это увидел по лицу сына и вдруг ощутил дурацкую детскую радость, будто выиграл в бабки.

Игнат открыл рот.

За окном ударил колокол, что висел на воротах, в который били, когда кто-то ехал. Ударили дважды, потом ещё, потом во дворе закричали в несколько голосов, и по крыльцу застучали ноги.

Дверь распахнулась, и в горницу влетел дворовый мальчишка, красный, без шапки.

— Едут! Пётр Игнатьич! Едут! Восемь телег! И конные с ними, в чёрном все!

Настасья Фёдоровна перекрестилась.

Пётр Игнатьевич встал так резко, что лавка проехала по полу.

— Восемь? — переспросил он. — Он говорил — четыре.

— Восемь, батюшка! Я считал! И там железо везут, целые листы, и печь везут, разобранную!

— Как это — печь везут?

— А так! По кирпичику сложена в телеге, соломой переложена! Дядька один усатый рядом идёт и орёт на всех, чтоб не тряслось!