Николай Метельский – Кров легіону (страница 6)

— Ты и ночью разговаривал, я через стенку слышал. Сам с собой, часа полтора. То про жернова, то ещё про что-то.

Тимка сделался пунцовым до самых ушей, и я понял, что «ещё про что-то» имело имя и жило в столице.

— Я думал вслух, — сказал он с достоинством. — Мне так лучше думается.

— Ага. — Макар поправил моток на плече. — Ты вслух подумал, а я не выспался. Саш, я ему сундук перекладывал, у него закваска сверху лежала, придавило бы.

— Я её специально сверху!

— Ты её забыл, — сказал Макар и пошёл дальше.

— Саш, скажи ему!

— Он прав, — сказал я. — Иди проверь сундук.

— Да вы сговорились, что ли, все!

Он ушёл, ворча, а из поварни высунулась голова Захарова поварёнка, которого мы взяли на Совет мыть посуду, а он остался и прижился.

— Александр Владимирович! Каша готова. Нести во двор или тут накрывать?

— Тут накрывай, длинный стол. И на сколько человек накрываешь?

— Дык на нас. Двадцать выходит с возчиками.

— Накрывай на двадцать пять.

Мальчишка почесал в затылке, посчитал, кивнул и скрылся. А Гришка, сидевший на ступеньке, немедленно повернул ко мне голову.

— Двадцать пять, — сказал он. — А нас двадцать. Значит, гости.

— Значит, гости.

— Какие?

— Придут — увидишь.

— Са-а-аш. — Он подполз ко мне по ступеньке и повис на рукаве. — Ну ты же знаешь. Ты всегда всё знаешь. А я не знаю, и мне обидно. Мне ложки класть, а я не знаю кому.

— Пять лишних положи, не ошибёшься.

Гришка отпустил рукав, сел ровно и стал считать на пальцах, шевеля губами. Досчитал до пяти, посмотрел на свою руку и вдруг прищурился.

— Пятеро, — сказал он медленно. — Пятеро — это как ихняя команда на турнире была. Ихние все пятеро.

— Ешь кашу, Гриша.

— Каши ещё нет!

— Значит, жди.

Он посопел, придвинулся ближе и понизил голос до заговорщицкого шёпота:

— А Жан-Батист тоже придёт?

— Придёт.

— Хорошо, — деловито сказал Гришка. — Я его сегодня опять обыграю. Я теперь до девятьсот с половиной считаю.

— Как это — с половиной?

— А вот так. Восемьсот девяносто девять, девятьсот, и ещё чуть-чуть. — Он показал пальцами, сколько это — чуть-чуть. — Он не умеет.

Тут заскрипели ворота.

Савва обернулся, посмотрел на улицу и коротко махнул рукой: свои. Я поставил кружку на перила.

Двор понемногу затихал. Кузьма перестал ругаться из-за ящика. Возчик распрямился.

В ворота вваливались пятеро.

Первым, конечно, шёл взъерошенный Лоренцо. За ним Захар, огромный, со скруткой ножей под мышкой. Батист, застёгнутый на все пуговицы, шёл так, будто явился на приём к королю, а не на грязный двор, где грузят телеги. Волконский плёлся последним, руки в карманах, и разглядывал подводы с ленивым любопытством.

А между Захаром и Волконским, чуть отставая, шла Анна Мстиславовна.

Шла она прямо и очень спокойно, в тёмном плаще, со скруткой ножей под мышкой, и по лицу её было ясно: если сейчас кто-нибудь скажет ей хоть слово про то, зачем она здесь, она развернётся и уйдёт.

Гришка вскочил.

— Жан-Батист! — заорал он на весь двор. — Жан-Батист, а я яйца варить научился ещё лучше!

Батист остановился посреди двора и снял шапку.

— Господин Григорий, — сказал он серьёзно. — Я к этому морально не готов.

Я спустился с крыльца.

Пятеро подошли и встали передо мной, и стало отчётливо видно, что за всю дорогу никто из них так и не решил, кто говорит первым.

Первым, конечно, не выдержал Лоренцо.

— Александр Владимирович. — Он шагнул вперёд и сразу заговорил руками. — Вот скажи мне честно, как человек человеку. Ты уезжаешь. Мальчишки уезжают. Все уезжают! А мы что? Мы два дня у тебя стояли, мы работали, у нас всё было хорошо, весело было, а потом — раз! — и никого. Ты хоть слово нам сказал? Ни слова!

— Не говорил, — согласился я.

— Не говорил! А мы сидим! Я всю ночь тесто месил, шесть хлебов испёк, кому они нужны, эти хлеба? Никому! Я их даже собаке не отдал, потому что собака у соседа и она мне не нравится!

Захар за его спиной вздохнул так, что было слышно у ворот.

— Он всю дорогу так, — сказал он мне. — От самых Рыбных рядов. Мы уж и не перебивали, всё равно бесполезно.

— Я не всю дорогу!

— Всю, Лоренцо.

— Я замолкал!

— Ты воздух набирал.

Батист выступил на полшага вперёд и одёрнул полы сюртука.

— Позвольте, — сказал он. — Я скажу за всех, поскольку остальные, как мы видим, к связной речи не способны. Александр Владимирович, мы пришли сюда не проситься. Прошу это отметить сразу. Мы пришли обсудить условия, на которых…

— Хотите в дело? — спросил я.

Батист открыл рот.

Он держал в руках заготовку, я это видел: там дальше было ещё предложения на три, с оборотами, и он их полдороги обкатывал. И вот он стоял с открытым ртом, и вся заготовка у него из головы утекала.

— Мы… — сказал он.

— Хотим, — сказал Захар.

— Захар!

— А чего Захар? Хотим ведь. Чего он тут будет соловьём заливаться, у человека телеги грузят.

Волконский, стоявший позади всех, наконец соизволил заговорить, не вынимая рук из карманов: