Николай Метельский – Кров легіону (страница 2)

Занавеска отодвинулась. Жан-Батист стоял в рубахе с одним застёгнутым рукавом.

— Нет, — сказал он.

— Батист.

— Нет, Лоренцо. Ты соображаешь, что говоришь? Прийти к Анне Мстиславовне в дом и предложить ей ехать к тому, кому она проиграла в финале. Она нас выгонит.

— Выгонит. Сперва.

— Она бросит в нас чем-нибудь. У неё шесть ножей и очень хорошая рука.

— Ножи она не бросит, она их любит больше нас.

— Утешил. — Жан-Батист застегнул второй рукав, посмотрел на свои манжеты и вдруг сказал совсем не то, что собирался: — А ведь она их точит. Каждый день. Мне Захар говорил.

— Вот.

— Что «вот»?

— То, что человек, который каждый день точит ножи и никуда с ними не идёт, — сказал Лоренцо, — очень хочет куда-нибудь пойти.

Жан-Батист снял с крюка сюртук.

— Она нас всё равно выгонит, — сказал он, надевая.

— Выгонит. А потом поедет.

— Мстислав Данилович будет стоять в дверях и наслаждаться.

— Будет. Он всегда наслаждается такими вещами.

— Отвратительный старик. — Жан-Батист взял шапку и оглядел комнату так, будто прощался с ней. — Идём. Пока я не передумал и не начал делать уксус заново.

Демьяна Волконского нашли там, где Батист и обещал: на бочке.

Бочка стояла на заднем дворе кабака у Рыбных рядов, двор был завален пустой тарой, а Волконский сидел на самой большой и чистил ножом яблоко. Рубаха на нём была вчерашняя, шёлковая, ворот расстёгнут до середины груди. Духами тянуло через весь двор. Перегаром — дальше.

Нож у него был узкий и длинный, рыбный. Кожура сходила одной лентой, тонкой, как бумага.

— Южанин, — сказал он, не поднимая головы. — И павлин. В шесть утра. Кто-то умер?

— Пока никто, — сказал Батист.

— Жаль, я надеялся на наследство. — Волконский довёл кожуру до конца, поднял её к свету и выпустил из пальцев. — Садитесь. Тут до полудня только я и крысы, но крысы хоть вопросов не задают.

Лоренцо сел на ящик и тут же встал.

— Он завтра уезжает.

— Знаю.

— На месяц!

— Знаю, южанин. Все знают. — Волконский откусил. — Он уезжает, мальчишки разъезжаются, Совет сдулся за один день, а вы двое пришли ко мне в шесть утра рассказать мне то, что мне вчера рассказали в трёх кабаках. Ужасно трогательно.

— Мы идём к нему. С тобой.

— Не идёте.

— Демьян!

— Нет, южанин. Вы идёте, я сижу. — Он снова откусил и заговорил с набитым ртом. — Что мне там делать? Чистить окуней для мужиков в лесу? Я Волконский, у меня род древнее княжеского, я не нанимаюсь к поварам. Даже к таким, у которых бояре в передней стоят.

— Род, — сказал Лоренцо.

Батист повернул голову.

— Род! — Лоренцо шагнул к бочке. — Ты мне про род будешь говорить? Ладно. Скажи тогда: отец за тобой прислал?

Волконский перестал жевать.

— После турнира. Ты на арену вышел при всём Севере, ты с четырнадцатилетним мальчишкой вничью сыграл, а рыба у тебя была такая, что я тебе тогда сказал и сейчас повторю — я лучше не видел. О тебе месяц говорили по всему северу. — Лоренцо развёл руками. — И что? Прислал он? Позвал домой? Хоть слугу, хоть записку — было?

— Ты закончил?

— Нет! Не закончил! Ты сидишь на бочке в шесть утра во вчерашней рубахе и яблоко чистишь рыбным ножом, потому что тебе его больше некуда…

— А ты кто такой, чтобы мне это говорить?

Волконский спрыгнул с бочки.

Он сделал это лениво, не спеша, и от этого стало хуже, чем если бы он бросился. Он встал перед Лоренцо, и Лоренцо пришлось поднять голову.

— Ты, южанин, приехал сюда за деньгами. Всё бросил и приехал, потому что тут платят. — Волконский говорил тихо и очень внятно. — Сколько раз ты домой ездил за пять лет? Ни разу. А мать у тебя жива?

Лоренцо молчал.

— Жива. И ты ей пишешь, что у тебя всё хорошо. Так вот ты мне про отца не рассказывай, ясно? Мы с тобой оба сидим на бочке. Просто я на ней сижу, а ты на ней стоишь и печёшь свои сраные пироги!

Двор молчал.

— Демьян, — сказал Батист.

— Заткнись, павлин.

— Он прав, — сказал Лоренцо.

Волконский обернулся.

— Прав, — повторил Лоренцо. — Ни разу. Всё правильно сказал, я даже спорить не буду. — Он потёр лицо ладонями. — Только знаешь, что я тебе на это отвечу? Я в Вольном Граде вечером спать ложился довольный. Я там столько нового узнал. Пёк там, и это ели, и с Тимкой мы соревновались. Весело было! Веселился как дурак и мне было хорошо!

— Ты и есть дурак.

— Есть! А ты умный, и ты на бочке. — Лоренцо снова развёл руками. — Что ты ждёшь-то, скажи мне? Что отец пришлёт за тобой? Не пришлёт он. Веверин себе имя сам сделал, из ничего, а сейчас начнёт такое, что через год вся держава говорить будет. И кто с ним пойдёт — те тоже. А кто на бочке…

— Досидит на бочке, — закончил Волконский. — Красиво. Ты это по дороге придумал или всю ночь готовил?

— Пошёл ты.

Волконский засмеялся. Смеялся он неожиданно, коротко и хрипло, и Батист от этого смеха слегка подобрался.

— Ладно, — сказал Волконский. — Ладно, южанин. Не ори, у меня голова болит.

Он вытер нож о рубаху и сунул за пояс.

— Пойду. Не ради твоей речи, речь у тебя дрянная. Просто мне тут скучно до одури, а он завтра уедет, и станет ещё скучнее. — Волконский откусил яблоко последний раз и выбросил огрызок. — Но предупреждаю: если он меня посадит окуней чистить — уйду посреди слова, и виноваты будете вы оба.

— Не посадит, — сказал Лоренцо.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что мелкий пацан заставил тебя готовить на ярмарке в колпаке.

— Не напоминай мне про колпак.

— В колпаке, Демьян. И ты радовался, аж четыре золотых заработал.

— Я сказал, не напоминай.