Николай Метельский – Кров легіону (страница 1)

Шеф с системой. Синдикат

Глава 1

Лоренцо не спал.

Сперва он лежал и злился, потом злиться устал и начал думать, а думать по ночам Лоренцо не умел никогда. Для этого у него были руки, а руки ночью лежали без дела, и он вставал, шёл к столу, ставил тесто, возвращался, лежал, вставал снова. К четырём часам на столе в пекарне стояли шесть хлебов. Все шесть удались, но были совершенно ни к чему.

В пять он понял, что больше не выдержит, переоделся и пошёл к Жан-Батисту.

Столица в этот час была серая, мокрая и пустая, и Лоренцо ненавидел её такой особенно. Он приехал сюда с Юга, потому что здесь платили, и пять лет она платила ему исправно за хлеб, который здешние люди жевали, не разбирая вкуса, а он пёк, не разбирая, для кого. Обычная жизнь. Он думал, так и надо жить.

Потом был Вольный Град.

Он шёл по мокрым доскам и вспоминал не турнир. Турнир он выиграл, турнир был хорош, но не турнир его теперь держал за горло. Держал длинный стол в трактире «Веверин» после всего, когда все уже смешались за одним столом. Гришка тогда забрался ему на колени и требовал показать, как крутят тесто в воздухе. Лоренцо показывал, и весь стол орал. Держала поварня Веверина, когда он пришёл туда, никого не спросив, и никто не удивился, а Матвей молча подвинул ему доску. Споры с Тимкой, совместный труд и веселье. Вот что держало.

Он тогда прожил до конца турнира и уезжал так, будто его выдёргивали с корнем.

Потом пришло письмо: приходи кормить Совет. Лоренцо прочёл его стоя посреди пекарни и заорал так, что подмастерье уронил противень. Совет! Все вместе, снова! Он закрыл лавку, раздал заказы соседям, приехал на подворье первым, и два дня они готовили как боги.

А вчера вечером Веверин проводил свой совет и Лоренцо узнал, что завтра Матвей, Макар и Тимка разъезжаются по родам, а Веверин уезжает на месяц. Совет князя закончился, не успев начаться, а про них словно забыли.

Лоренцо остановился перед знакомой дверью и постучал так, что с косяка посыпалась пыль.

Открыл сам Жан-Батист, в халате, со свечой, совершенно не сонный. Лоренцо давно подозревал, что этот человек не спит вообще.

— Пять утра, — сказал Жан-Батист.

— Я знаю, что пять. Я смотрел на часы и считал.

— Ты считал. Замечательно. — Западный мастер оглядел его от мокрых сапог до мокрой шапки. — Ты не спал, судя по лицу. Ты что-нибудь ел?

— Я месил тесто.

— Понимаю, это заменяет и сон, и еду. — Жан-Батист посторонился. — Заходи, пока соседи не решили, что тебя следует прирезать из милосердия. Есть отвар. Про состав не спрашивай, я сам не уверен.

В комнате было чисто, тесно и пахло уксусом. В углу на полке стояли три бутыли с чем-то тёмным, и Жан-Батист, проходя, машинально повернул одну на четверть оборота, чтобы осадок лёг ровно. Лоренцо сел на единственный стул и тут же встал.

— Он уезжает, Батист.

— Я знаю. Я стоял в трёх шагах от тебя, когда Матвей это сказал.

— Завтра уезжает! На месяц!

— Возможно, дольше, если дорога плохая. Сядь, ты мне свечу собьёшь.

Лоренцо не сел. Комната позволяла два шага в одну сторону и два обратно, и он их сделал, а потом остановился перед бутылями и заговорил, помогая себе руками так, что свеча в самом деле качнулась.

— Парни разъезжаются. А про нас ничего. Ни единого слова. Мы готовили и думали, что будем готовить для совета ещё неделю, ты сам сказал, что мой пирог…

— Я сказал, что он приемлем.

— Ты сказал «приемлем» с таким лицом, что я понял: он хорош. Я тебя два месяца знаю, я твоё лицо читаю лучше, чем ты сам. — Лоренцо ткнул пальцем в сторону подворья, которое отсюда было не видно. — И вот он уезжает, а нам ни слова. Он про нас забыл. Понимаешь? Просто забыл. У него Север, у него бояре, а мы… мы кто? Мы повара, которых позвали на неделю, а неделя кончилась за день.

— Он не забыл. — Жан-Батист поставил свечу подальше от его рук. — У него был один вечер и пятнадцать бояр, которые до этого вечера, полагаю, ни разу не сидели за одним столом. Он может сказать нам сегодня. Может сказать завтра, у лошадей. Может не сказать вовсе, и тогда это будет ответ, который нам не понравится, но который мы примем. Так работают те, у кого нет времени.

— И ты будешь сидеть тут и ждать, скажет он или не скажет?

— Я буду пить отвар.

Жан-Батист отпил, поморщился и вылил остаток в горшок с чахлым кустиком на подоконнике. Потом взял с полки одну из бутылей, вытащил пробку и понюхал.

— Уксус скис, — сказал он.

— Уксус не может скиснуть.

— Мой может. — Он вставил пробку обратно и не поставил бутыль на место, а так и остался с ней в руках. — Я его третью неделю делаю. Три недели, Лоренцо. Знаешь, зачем? Незачем. Мне некому его отдать.

— Вот! — Лоренцо хлопнул ладонью по столу. — Вот про это я и говорю!

— Не бей мой стол.

— Я не бью, я объясняю! — Он хлопнул ещё раз. — Ты уксус делаешь, я хлеб пеку и оба мы сидим и ждём приглашения. Батист, ты после мальчика другой стал. Я видел, как ты в поварне соус мешал. Ты его гладил.

— Я его мешал.

— Ты его гладил, как кота! Раньше ты его резал, я на турнире смотрел и думал: за что он их всех так ненавидит?

Жан-Батист резко поставил бутыль, стукнув о полку.

— Замолчи.

— Не замолчу.

— Замолчи, южанин, — сказал Жан-Батист, и голос у него сорвался с обычного на обычный человеческий, злой. — Ты хочешь, чтобы я сказал? Хорошо. Мне двадцать пять лет. Я лучший соусник западных дворов, у меня рецепты в трёх королевских кухнях, я приехал сюда учить дикарей. Меня обыграл ребёнок шести лет, который считал до трёхсот вслух. Вслух, Лоренцо! Я стоял и слушал, как он считает.

— И что?

— И то, что я после этого впервые в жизни готовил и мне было хорошо! — Он развёл руками и тут же сунул их в карманы халата, будто устыдился. — Я не знал, что так бывает. Я думал, так только у дураков бывает.

В комнате стало тихо.

— Так поехали, — сказал Лоренцо.

— Я не хожу проситься.

— Да кто тебя просит проситься!

— Я не хожу проситься, — повторил Жан-Батист упрямо. — Я не ходил при западных дворах, когда меня никто не знал. И к нему не пойду теперь, когда меня знают все. Понимаешь? Только не так. Как угодно, но не так.

— А как?

Жан-Батист вынул руки из карманов и одёрнул халат, будто это был сюртук.

— Мастер не просится, — сказал он. — Мастер приходит и уточняет условия.

Лоренцо сел на стул. Потом вскочил.

— Ты пойдёшь!

— Я пойду уточнить условия.

— Ты пойдёшь!

— Не ори, соседи. — Жан-Батист уже шёл за занавеску. — Дай одеться. И перестань дышать, как загнанная лошадь, у меня от тебя в комнате сыро.

Лоренцо остался среди бутылей и вдруг понял, что впервые за сутки хочет есть, сильно, как в детстве.

— Батист!

— Что ещё?

— А наши? Захар, Демьян?

— Пойдут оба. — Из-за занавески зашуршало. — Захар согласится раньше, чем ты договоришь. Демьяна будешь снимать с бочки, но снимешь, он там от скуки помирает.

— И Анна.

Шуршание прекратилось.