Николай Масолов – Необычный рейд (страница 10)

— Знаем. Наведем на него авиацию.　

— Не то гуторим, старший лейтенант. Самолеты фронту позарез нужны. — В глазах комбрига опять появилась плутоватая улыбка. — Пусть уж склад на нашей совести будет. Гитлеровцы боятся бомбежки, но не партизанской взрывчатки. Гарнизон сейчас в городе большой — до тысячи штыков и сабель. Его командир и в мыслях не держит, что кто-то извне осмелится проникнуть к складу. А мы осмелимся. Ясно?　

— Кого прикажете послать? — спрашивает озабоченный Белаш.　

Комбриг все так же неторопливо:　

— За старшего пусть пойдет Быков. Тот самый, что пришел к нам из Себежа.　

Григорий Быков не принадлежал к ядру бригады. Воевать раньше ему не довелось. А партизаном он стал, как и многие советские люди, по зову сердца. Старший страховой агент Себежского райфинотдела Быков в армию мобилизован не был. Когда гитлеровцы вторглись в пределы района, он отходил на восток с бойцами истребительного батальона. Затем с двоюродным братом Егором болотами да лесами кое-как добрался до станции Насва. Оттуда братья подались к Торопцу и наконец попали в город Осташков.　

В поисках начальства, которое могло бы призвать их в армию, Григорий и явился в штаб формируемой бригады Литвиненко. Приятное лицо, внимательный взгляд, спокойный рассказ о мытарствах и настойчивость в просьбе понравились комбригу, и он зачислил Григория и Егора бойцами Второй особой. В первых же боевых столкновениях с противником Быковы показали себя с лучшей стороны. Комбриг заприметил у Григория командирскую жилку и теперь решил испытать его в самостоятельной операции.　

Григорий обрадовался заданию. У разведчиков уточнил маршрут (предстояло за ночь преодолеть 30 километров трудного пути), проверил снаряжение каждого из двенадцати бойцов, выделенных командиром отряда в его распоряжение, и только тогда попросил разрешение на выход.　

Двигались быстро. Вскоре впереди в морозной дымке показалась синяя кромка бора. Под его защитой можно было не таиться, в первые месяцы войны оккупанты боялись ночью углубляться в леса.　

Ночь выдалась лунная. Шли по снежной целине. Лишь на голубовато отсвечивающих откосах цвели заячьи скидки, да кое-где пересекал путь осторожный лисий след.　

— Не спят, косые. С ружьишком бы пройтись в самый раз, — мечтательно промолвил Павел Никандров.　

Его никто не поддержал.　

Склад боеприпасов находился на небольшом поросшем сосной холме. Недалеко проходила одна из окраинных улиц. К складу подходили осторожно, следуя неписаному комбриговскому правилу: «Таись и жди своего часа». Большую часть бойцов Быков послал в обход, чтобы в случае тревоги отрезать гитлеровцам путь к складу от караульного помещения, с остальными пополз к снарядам.　

Теперь все решала быстрота. Почти в каждый ярус снарядов заложили взрывчатку. Когда все было подготовлено к взрыву, Быков дал сигнал Кузьмину, Иванову и Никандрову отходить, а сам скатился вниз.　

Сердце учащенно билось, пока негнущимися пальцами доставал из-за пазухи спички, чтобы поджечь бикфордов шнур. Когда в ладони вспыхнул огонек, облегченно вздохнул: «Теперь-то уж ничто не помешает». Огонек весело побежал вверх…　

Едва успели партизаны добежать до леса, как показались преследователи на лошадях. Сильный взрыв вызвал переполох в гарнизоне. Комендант бросил в разных направлениях подразделения автоматчиков.　

— Пугнем фрицев? — предложил Анатолий Иванов.　

— Да не мешало бы, — согласился Быков.　

Опушка леса сверкнула выстрелами. Не зная сил партизан, гитлеровцы залегли и открыли сильный, но беспорядочный огонь. Быков и его товарищи отошли без потерь.　

В конце ноября бригада подготовила и осуществила на дорогах, ведущих к Старой Руссе, важную операцию. Разделившись на группы, партизаны совершили одновременный налет на охранные войска гитлеровцев более чем в десяти пунктах. Они уничтожали сторожевые посты, взрывали мосты, поджигали волостные управы, обстреливали из пулеметов фашистские гарнизоны.　

С большим успехом действовала группа младшего лейтенанта Михаила Ганева. Ее бойцам удалось пустить под откос вражеский поезд с боевой техникой.　

Дерзко и умело действовал Сережинский отряд. Бесшумно сняв часовых, сережинцы ворвались в деревню Липняки и подожгли дома, в которых находились гитлеровцы. От пожара стало светло как днем. Солдаты в панике метались по улице, затем бросились в поле, но всюду их настигал огонь из пулеметов, расположенных на окрестных холмах. Особенно отличились в этом бою секретарь райкома партии Павел Васильевич Голубков и пулеметчик-коммунист Освальд Андреевич Югансон.　

Операция была загадкой для вражеского командования. Штаб охранных войск в это время еще не располагал сведениями о Второй особой. Гитлеровцам казалось, что в налетах участвуют крупные партизанские силы и армейские подразделения. Коменданты небольших фашистских гарнизонов запросили подмогу. Перетрусили и те, кто, прельстившись подачками оккупантов, пошел к ним на службу, а также прибывшие вместе с гитлеровцами бывшие кулаки и другие враги Советской власти. Вся эта нечисть старалась теперь оседать только там, где находились части немецко-фашистской армии.　

Тогда же разведчики одного из отрядов обнаружили в районе Холма склад снарядов с желтой полосой. Выслушав доклад командира разведки, Литвиненко решил:　

— Химия!　

И тут же распорядился:　

— Белаш, немедленно радиограмму в штаб фронта.　

В ответной радиограмме Деревянко приказал срочно перепроверить сведения.　

В разведку Литвиненко отрядил Мигрова.　

Проверка подтвердила наличие у врага химических снарядов, об этом вскоре сообщила центральная советская печать. С гневным осуждением фашистов, готовившихся применить химическое оружие, выступили многие представители мировой общественности.　

Нередко объекты для нападения партизанам подсказывали местные жители. Был, например, такой случай. В небольшой лесной деревушке Пеновского района комиссар отряда Иванов, проводя сход крестьян, обратил внимание на одного старичка. Он сидел в первом ряду прямо, неподвижно и еле заметно шевелил губами. Его лицо и руки говорили о том, что человек на своем веку потрудился предостаточно. Старик не поднялся со скамьи и тогда, когда жители деревни стали покидать избу. Оставшись наедине с партизанами, он подозвал к себе Иванова и глуховатым голосом заговорил:　

— Это ты верно сказал, дорогой товарищ, что подлость ослабляет душу. Верно и то, что нельзя потакать и прощать подлецам. Так вот слухай: намеднись ночью ко мне племяш заявился. Ну, родственничек, значит. За самогоном на коне прискакал. Не в отца пошел парень. Батьке его, брату моему меньшому, — полста, а он с лета с германцем воюет. А этот урод откуда только этой самой подлости набрался — в полицаях ходит. Тьфу! — Старик в сердцах сплюнул и замолчал.　

Прошла добрая минута. Иванов терпеливо ждал. Старик пошевелил губами и тихо продолжал:　

— Пьян был, бахвалился: в их селе штаб кавалерийского полка остановился, солдат — с гулькин нос, и им, полицаям, охрану конюшен доверили. Так ты уж доложь кому следует.　

— Спасибо, дедушка, — поблагодарил крестьянина Иванов. — Скажите, пожалуйста, как ваша фамилия?　

Старик поднялся и махнул рукой:　

— Фамилия наша всю жизнь была доброй фамилией. А теперь все прахом пошло. Опозорена фамилия наша.　

В тот же день две группы разведчиков «обложили» село, как охотники медведя в берлоге. Оказалось, действительно в селе остановился штаб кавалеристов, правда «не с гулькин нос», но не больше сотни, вот-вот прибудут остальные.　

— Медлить нельзя. В поход! — приказал Литвиненко.　

Белаш и Герман быстро разработали план налета. Было строго определено, кому снимать часовых, кому бросать гранаты, кому захватывать конюшню. Сводный отряд под командованием самого комбрига поспешил в село.　

Успех превзошел ожидания. Охрану удалось уничтожить с ходу. Гитлеровцы оказали сопротивление, но оно было быстро подавлено гранатами и пулеметным огнем в упор. Вражеский штаб перестал существовать. Партизаны захватили много оружия, лошадей, седла, повозки.　

Больше всех радовался командир конной группы Мигров.　

— Человек рождается путешественником, — рассуждал он за ужином по возвращении из операции. — Читал я как-то, один мудрец поучал своего приятеля: «Продай дом — купи корабль». А мы путешественники вдвойне — и от рождения, и по приказу товарища Ватутина. Значит, для нас закон: отдай все — имей коня.　

— Во! Во! В самую точку Андрей Иванович бьет, — подошел к столу комбриг. — Боевой конь — верный друг партизана. Это мне сам Ватутин говорил, а генерал — вояка старый. Хоть и молод был в двадцатом, а махновцам давал жару.　

— Товарищ комбриг, — спросил Симан Григорьев а правда, что вы в отряде у Щорса служили?　

— Служил — не то слово, Григорьев. Я у Щорса ума-разума набирался. Да жаль — мало. Вот человече был. Горел от накала чувств. А выдержка? Железо, и только! А ведь молод был. Ох как молод!　

Литвиненко внезапно умолк, задумался и, устало опустив плечи, направился к двери.　

— Ну да ладно! Вам отдыхать надо. Заслужили. А я до штаба пошел.　

В избе воцарилось молчание. Прервал его Кумриди:　

— А было и ему тогда не больше семнадцати.　

— Кому ему? — не понял Мигров.　

Нашему батьке, когда в девятнадцатом году петлюровцев рубал.　

— Вот это да! — восхищенно воскликнул кто-то.