Николай Ложников – Экспат (страница 8)
– Настя, ты знаешь, главный принцип отношений между руководителем и секретарём?
– Нет, – Настя с любопытством взглянула на Мишу.
– Доверие. Причём обоюдное. Так что считай, никакого разговора у нас не было.
Настя посмотрела на него почти нежно:
– Спасибо.
Потом он начал проглядывать внушительную подборку бумаг, с трудом донесённых до его стола девочкой из финотдела. Устав, финотчёт, бюджет, производственные планы, и прочая беллетристика. Всё было аккуратно, правильно и, разумеется, малоинформативно. Объёмы большие, прибыль маленькая, всё, как положено. Цифры наглыми чёрными тараканами бегали по бумаге, а Настя постепенно становилась капучиновым гуру, подавая уже пятую чашку. Часа через два зашёл Сорокин, весело посмотрел на погрязшего в бумагах Мишу.
– Ух ты, я вижу Эльвира Каюмовна уже успела вас загрузить. Она, небось, думает, что генеральный директор это что-то типа налоговой инспекции. А что вы хотите? Люди, включая Эльвиру, ещё не очень понимают, что это за зверь такой, генеральный директор. У них у всех сейчас как бы раздвоение личности: представляете, был генеральный и собственник в одном флаконе, и тут, хоп-хлоп и стало двое. Ну, ничего, это пройдёт. А бумажки эти стоит пробежать наискосок, для общего понимания. Скоро мы с вами начнём обсуждать серьёзные вещи: реальную прибыль, продажи, производство, инвестиции. А сейчас всё бросаем и идём обедать.
«Экие катакомбы, – думал Миша, идя за Сорокиным по мрачным коридорам, освещённым жидким жёлтым электросветом. – Не иначе как была тут у Гаврилы Худокормова парочка пытошных камер для мотивации кадров». Редкие, попадавшиеся по дороге, сотрудники при виде широко шагавшего хозяина, замолкали, и, казалось, вжимались в стену, чем лишний раз наводили на мысль о процветающей на предприятии, особой форме демократии.
В заводской столовой было многолюдно и шумно. Разношёрстный народ за пластиковыми столами, видимо подспудно чувствуя себя единым, большим и сильным организмом, никак не реагировал на проходящего между ними хозяина. Миша уже начал выискивать глазами свободный стол, когда Сорокин резко распахнул перед ним неприметную дверь в дальнем конце зала. За дверью оказалась ещё одна столовая, в которой за пятью небольшими столами, покрытыми, в отличие от столов в предыдущем помещении, расписными клеёнками, обедали серьёзного вида мужчины и женщины. Миша решил, что попал в директорскую столовую и тщетно пытался опознать среди присутствующих недавних знакомцев с процедуры представления. Но Андрей Палыч, сделав правой ладонью жест, который, как понял Михаил, был одновременно и приветствием и просьбой к присутствующим не вставать ему навстречу, распахнул следующую дверь. То, что открылось мишиному взгляду за дверью, назвать столовой, даже директорской, можно было с трудом. Помещение скорее напоминало зал провинциального ресторана средней руки, с массивными дубовыми столами и тяжёлыми скатертями. На обитых вагонкой стенах яркими пятнами проступали пейзажи и натюрморты, по-видимому, намалёванные местным умельцем. За столами в полном составе сидело руководство Гофросола, а между ними сновала с тарелками молодая рельефная официантка в белом фартуке. Хотя, при виде этой женщины, Мише вспомнилось забытое, оставшееся в детстве слово, которым называли официанток в советских пансионатах – «подавальщица». Получается, отсек, который они проходили ранее, предназначен для руководства рангом пониже, что-то типа начальников цехов и отделов.
Один из находившихся в помещении столов располагался чуть поодаль от других и стоял на невысоком подиуме. За этим, возвышавшимся над другими, столом одиноко поглощала свой салат Эльвира Каюмовна и, именно к нему направился Сорокин.
– Тамара! – шеф окликнул подавальщицу, но повернулись к нему все, находящиеся в зале головы. – Почему наш стол накрыт на две персоны?
– Так ведь я ж как обычно, Андрей Палыч… – полные белые руки Тамары нервно теребили тарелку с аппетитными дымящимися котлетками.
– Быстро третий прибор! И теперь чтоб всегда накрывала на троих. Михал Семёныч будет обедать с нами.
По лицам окружающих Михаил понял, что свой генеральский статус он получил не в момент подписания трудового договора и даже не во время представления руководству компании, а именно сейчас, когда ему пожаловали место за этим сакральным столом.
Обед был простым, но вкусным, реально домашним, а борщ так вообще напомнил Мише бессмертные шедевры его бабушки. Сорокин ел молча, сосредоточенно пережёвывая салат своими крепкими белыми зубами. Когда они с Мишей заканчивали борщ, Эльвира отодвинула недопитый стакан компота и ласково посмотрела на мужа.
– Милый, а ты помнишь, что у нас будет на следующей неделе?
Народ вокруг начал усиленно двигать челюстями. Мурущук даже демонстративно отвернулся в другую сторону, но при этом его большое (Мише даже показалось, мускулистое) ухо как-то особенно напряглось.
Сорокин опустил в тарелку только что наполненную ложку борща.
– Такое забудешь… Твоё восемнадцатилетие, Элечка.
– Умница! А что ты мне подаришь?
– Ну, не знаю, я думал, мы вместе съездим в ювелирный и ты себе что-нибудь выберешь. Помнишь, тебе прошлый раз там, вроде, изумруды понравились.
– Изумруды подождут. Ты же знаешь, о чём я мечтаю уже полгода… – в бархатном голосе Эльвиры Каюмовны начали появляться лёгкие капризные нотки. Сорокин посмотрел на жену точно также, как Миша на старшую дочку, когда та просила новый айпэд.
– Эльвира, давай поговорим дома. Ты же лучше меня понимаешь, что пока на это нет свободных средств.
– То-то и оно, что есть! – она торжествующе посмотрела на него своими красивыми глазами. – Я сегодня подготовила тебе отчёт по всем производственным активам. Помнишь старый гофроагрегат в третьем цехе?
– Это который Абрамович грозился запустить ещё к новому году?
– Ну да. Он уже полгода, как там стоит. Правильно я говорю, Марк Моисеич?
Абрамович, который только что изображал полную индифферентность, ответил так, словно только и ждал этого вопроса.
– Так времени ж не было, Эльвир Каюмовна. Мои механики три месяца с новой бумагоделательной машины не слезали. А гофроагрегат-то, даром, что старый, а новым ещё нос утрёт. Он ведь лет десять назад весь завод кормил. Просто капитальный ремонт ему давно не делали…
– Вот и не отвлекайте своих механиков. Пусть бумагоделку доделывают. К тому же у нас новая печатная линия запланирована. А это старьё мы продадим. У нас современное производство, а не склад железных инвалидов. Мне вот, например, перед новым генеральным стыдно будет, когда он увидит этого вашего ржавого монстра…. Кстати, Билялов уже прикинул, за сколько его можно продать. Примерно миллионов сорок, так Альберт?
За соседним столиком Билялов вальяжно развернул салфетку и аккуратно промокнул свои мясистые красные губы.
– Да, Эльвира Каюмовна. Но это в случае быстрой реализации. Есть тут один покупатель потенциальный из Челябы. А так, можно ещё рынок простучать…
– Не надо ничего простукивать, у тебя и без этого есть чем заняться. Та красная Ferrari, которую мы тогда видели в Москве, стоит 18 миллионов. Это уже со скидкой, которую они мне обещали. Итого, ты Андрей Палыч, сразу двух зайцев убьёшь: и любимую жену порадуешь и 22 миллиона, считай, ниоткуда получишь для новых инвестиций. Ну, неужели я у тебя не умница?!
Сорокин довольно долго гладил своими большими сильными руками мягкую ворсистую скатерть. В директорской столовой повисла вопиюще тяжёлая тишина.
– Умница, – наконец произнёс он тихо и каким-то неуверенным тоном, несвойственным этому решительному и энергичному с виду человеку.
На этом судьба старого гофроагрегата была решена. Всё-таки, эта женщина не могла не восхищать…
«Да уж, – ошарашенно подумал Миша, – Неужели тут все вопросы так решаются? И зачем я тогда им нужен?»
После обеда Сорокин уехал на приём к губернатору, а Миша продолжил свои экзерсисы с документами. Чем больше он читал, тем сильнее становилось ощущение какой-то показушности, искусственности этих цифр. Чтобы не сказать лживости. Особенно, Мишу, как старого продавца, заинтересовала ситуация с реализацией продукции. Он неплохо знал рынок гофротары и впервые видел, чтобы продажи крупного производителя аж на семьдесят с лишним процентов шли через дилера. Причём дилер был не какой-нибудь региональный или московский, а вполне себе родной, екатеринбургский, некая фирма со скромным названием «Урал Трейд». Миша позвал Настю.
– Пригласи ко мне, пожалуйста, Билялова. Забыл имя-отчество.
– Альберт Каюмович. Конечно, сейчас позвоню.
– Да Настя, кстати. Я смотрю тут у вас на заводе немало Каюмовичей.
На губах Насти заиграла заговорщическая улыбка.
– Да нет, Михал Семёныч, только двое. А Билялов – он брат Эльвиры Каюмовны. Вас же, наверное, это интересует…
– Ясно. И давно Альберт Каюмович у нас трудится?
– Года два уже. Кстати, их папа тоже у нас работает.
– Кто?! – вместе с шоком к Мише начало приходить понимание того, что после этой новости удивить его уже будет трудно.
– Ну, Билялов, Каюм Ахметович. Он у нас начальник склада. Очень боевой дедушка, кстати. На последнем корпоративе новогоднем такое вытворял, что молодым и не снилось, даже ко мне приставал, – Настина улыбка на этот раз блистала смесью кокетства и лёгкой женской гордости.