Николай Ложников – Экспат (страница 3)

Следующий день начался с приезда юристов. Холёные, донельзя серьёзные и невероятно похожие друг на друга, мальчик и девочка из крупной (и, опять же ж таки, международной!) фирмы, были крайне удивлены присутствию Миши в переговорной. Видимо, ребята ожидали увидеть увольняемого генерального директора валяющимся на диване с инфарктом или, по крайней мере, забившимся в угол под присмотром пары охранников. К тому же, эти суслики, оказались не шибко компетентными в своём чёрном деле, и Мише пришлось самому совместно с эйчар-директрисой составлять все необходимые бумажки. Чуть позже состоялся разговор с Розмари на тему компенсации. Ему предлагалось потрудиться ещё месяц для завершения пары проектов. Ну, и компенсация в размере четырёх месячных окладов. Через час жёстких переговоров пришли к семи. Розмари кидала на Мишу презрительные взгляды: наверное, высоко духовные швейцарцы при подобном раскладе глушили антидепрессанты и заливали благодарными слезами её костлявые колени. А у этих русских извращенцев опять всё не по-людски…

Потом было общее собрание коллектива. Народ безмолвствовал, опустив глаза в стол и усиленно потея, отчего атмосфера в переговорной, отнюдь не рассчитанной на пятьдесят взволнованных тел, стала душной в самом буквальном смысле. Когда в конце долгой речи Маркуса было отмечено, что теперь генеральным по России будет Роберт, и, что компания возлагает массу надежд на оставшихся сотрудников, несколько сервисных инженеров, не поднимая голов, ожесточённо почесались. Мише даже показалось, что он услышал звук этих задумчивых поскрёбываний. Что в них было? Великий пофигизм нашего рабочего человека, типа, мели Емеля? Страх перед будущим? Или, может, грустная ухмылка? Пойди пойми эти загадочные, лохматые и угрюмые русские души… Но Мише, всё-таки, очень хотелось верить, что среди самых разнообразных эмоций, теснившихся в головах этих уставших от ожидания людей, была хотя бы ничтожная капля сожаления об уходящем времени, а может, кто знает, даже о нём…

Последний месяц в компании ничем особенным не отличился. Миша рассылал резюме по хэдхантерам, стирал или копировал файлы, таскал домой накопившееся за четыре года добро, включая рабочие тетрадки, семейные фотки и душещипательные рисунки дочек. Но самым интересным занятием стало наблюдение за полу-бывшими коллегами. Точнее, за изменениями в них.

– Знаешь, – сказала Мише через три дня после отъезда расстрельной команды циничная эйчар-директриса, – никогда не думала, что наш родной офис может так быстро превратиться в бордель!

Офисный люд сразу же разделился на две части: увольняемые, которым, как и Мише предстояло потрудиться ещё месяц и, остающиеся. Причём, за редким исключением, первая категория выглядела вполне счастливой и целыми днями, по-дембельски, весело гоняла на кухне чаи. В то время, как остающиеся, которым по идее полагалось сопеть в тряпочку да благодарить судьбу, ни с того ни с сего начали вести себя, как экспериментальные крысы под воздействием ультразвука. Кто-то впал в ступор, кто-то тупо забил на свои обязанности, кто-то, сознавая, куда движется этот корабль, начал искать новую работу, а кто-то (и эта категория была, пожалуй, самой многочисленной) занялся подсиживанием друг друга, качанием прав, и выяснением, кто в доме хозяин. Наблюдать за всем этим со стороны, т.е. из директорского кабинета и с почётного места на кухне, было бы, наверняка, смешно, если б не было так грустно. Та открытая, в меру весёлая, полу-домашняя атмосфера, на создание которой у Миши ушло несколько лет, в считанные дни рушилась у него на глазах.

– Нет, мужики, всё-таки, здесь точно попахивает мировым заговором…, – развивал на кухне свою любимую страшилку Андрей Васин, технический директор компании и, по совместительству, главный штатный предсказатель и сеятель паники. Это был огромный мужик с пухлыми румяными щёчками и его вечные кликушеские разглагольствования находились в жёсткой дисгармонии с крепким цветущим телом. – Продадут нас хозяева, максимум через полгода, вот помянёте моё слово…

– Погоди, Андрюх, а причём тут заговор-то? – откликнулся Кожевин, вяло доедая чей-то очередной деньрожденческий тортик.

– Как, причём, Глеб? Ну, смотри сам. Некие дяденьки в Чикаго решили подкрутить гайки. Чтоб остальному миру жизнь мёдом не казалась. Вот и меняется мировая конъюнктура. Кто помельче, прогорают. Всё не просто… Жопа, короче! Евро, скоро, как пить дать, грохнется. А ты говоришь, причём! Всё завязано…

– Дааа… – мрачно протянул Кожевин, как обычно, не найдя в васинских рассуждениях ни капли логики, но, на всякий случай, настраиваясь на худшее.

Миша стоял у окна своего кабинета, который через несколько дней станет чужим, и, прихлёбывая капучино из своей именной чашки, наблюдал сквозь мутное стекло за гастарбайтерами, безуспешно пытавшимися стащить верёвками ёлку с козырька над подъездом. Поздновато, однако, арендодатель очухался… Гастарбайтеров было трое. Они активно жестикулировали и, судя по мимике, напропалую матерились на своём фарси или на чём они там общаются. На ёлке почти не осталось иголок и жутковатые голые ветки, месяц назад, умилявшие прохожих своей пушистой зеленью, напоминали теперь о бренности мира. И Миша вдруг почувствовал себя такой же никому не нужной облезлой ёлкой, которую после долгого разгульного праздника выбрасывают на свалку. На душе было чисто и пусто, как в квартире, в которой полгода никто не жил, и вот, наконец, сняли чехлы с мебели и тщательно протёрли пыль. Главное, не было той привычной здоровой злости, которая давно уже стала его внутренним двигателем. Именно ей, спрятанной за отлично сделанной, открытой улыбкой, он был обязан своей карьерой, до недавнего времени неудержимо стремившейся ввысь. Она заставляла его стискивать зубы и танком переть вперёд, чего бы это не стоило. А вот теперь, как ни странно, эта родная созидательная злость его покинула. Хотя, казалось бы, именно сейчас для неё столько замечательных объектов вокруг: и предатели-немцы, и распоясавшиеся коллеги, и, в конце концов, мерзавка-судьба.… Но злость, как обиженная девица, бросила его и никак не хотела вернуться. Сначала ещё была надежда, что свято место пусто не будет и в уставшей душе поселится добро. Но чем дальше, тем ясней становилось, что для добра и покоя душа его как-то не приспособлена…

С улицы, преодолевая двойной стеклопакет, донёсся гортанный крик. Это ёлка, как ниспровергаемый революционерами памятник, наконец, упала со своего импровизированного постамента, попутно в кровь расцарапав лицо одному из таджиков.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Метаморфозы

Первое, что оглушает человека сразу после потери работы – это невероятное количество свободного времени. Вечно занятой Миша уже забыл, что его может быть так много. Щедрые отступные ещё позволяли держать домработницу и няню, жена пошла на работу, и Миша целыми днями был предоставлен себе. Он, было, попытался по старой привычке застраивать няню и домработницу, но ввиду полной безропотности обеих, это быстро надоело. Сначала ещё были какие-то дела, фитнесс-клуб, старые друзья, которых, наконец-то, можно было перевидать, и знакомства с хэдхантерами. Но дела постепенно переделались, ходить в клуб стало лень, хэдхантеры после третьего контрольного звонка намекнули, что позвонят сами, а друзья жили своей, насыщенной жизнью, и, даже если и находили время для дружеской пьянки, вызывали всё больше зависть или, по крайней мере, раздражение. Он слонялся по квартире, насиловал кофе-машину, проверял по сто раз на дню почту, и как правило, не находя ничего кроме спама, вытаскивал из шкафа и перебирал свою коллекцию запонок, число экспонатов которой теперь на неизвестно, сколько времени зависнет на подлой цифре 39… Главной задачей было продержаться до пяти пополудни (свято соблюдаемого часа «Х»), когда первый большой глоток прохладного виски, как маленький золотой ключик переключит сознание в режим тихой благости. Правда, виски в мишином арсенале постепенно становился всё более дешёвым (о родном Талискере напоминали разве что несколько пустых бутылок), а смотреть на запонки, эти блестящие атрибуты былой роскоши, становилось всё более грустно…

Они сидели в Хайяте, в кафе на крыше отеля, медленно попивая еспрессо и спокойно изучая друг друга. Официанты, как и положено в подобных заведениях, были подобны добрым услужливым призракам. Миша видел этого человека третий раз в жизни. Крепкий, в меру подкачанный мужик, лет сорока пяти, с волевым, открытым лицом, немного насмешливыми голубыми глазами, и богатой, уже чуть тронутой сединой, шевелюрой. Хороший, хотя и слишком облегающий, костюм, спокойный, уверенный голос и, вообще, явное наличие того, что никто не берётся описать, но, что последнее время всё чаще именуют харизмой.

Он позвонил вчера вечером.

– Здравствуйте, Михаил. Это Сорокин. Андрей Сорокин. Вы меня помните?

Это был не вопрос, а скорей утверждение. Ещё бы он его не помнил! Да и кто из людей, хоть как-то связанных с рынком упаковки, не помнит это имя? Человек, лет десять назад купивший за бесценок крупнейшее на Урале, производство гофротары, и сделавший из него федерального многопрофильного монстра, этакого квазимодку, производящего всякой твари по паре.