Николай Ложников – Экспат (страница 2)

Около трёх, наконец, приехали гости. Из мишиного кабинета было слышно, как они обменивались стандартными приветствиями с Лерой. Офис замер. Миша вдруг представил себе, что из каждой комнаты, включая даже отдалённую вотчину бухгалтерии, за глаза называемую в народе курятником, тянутся к рецепшн гигантские розовые уши. Да и у него на душе, вроде бы, только что отдохнувшей, стало как-то тревожно и гадко…

– Здравствуй, Майкл, – первым в кабинет шагнул Маркус. Главный человек в Европе. Высокий австриец под полтинник, с внешностью престарелого плейбоя. Выросший в горном австрийском ауле, как раз в тех местах, откуда вчера прилетел Миша, он, как не без повода зубоскалили русские сэйлзы, весьма смахивал на лицо кавказской национальности. Жёсткие чёрные глаза, острый, сильно горбатый нос и тонкие губы, красиво изогнутые в слегка презрительной улыбке.

Вторым мишину руку пожал Роберт. Что-то во внешности шефа сразу насторожило. Какой-то он был помятый, мрачный, даже, виноватый, что ли. К тому же, при галстуке, что с ним случалось не часто, разве что при посещении особо важных клиентов. Но сегодня клиентов не предполагалось. «Что ж, он это, для меня, что ли?» – усмехнулся про себя Миша.

А потом на пороге появился сюрприз. Точнее, появилась. Розмари. Дама лет сорока пяти, с пикантным именем и не менее пикантной должностью начальника отдела кадров европейского кластера. Её бледное, слегка лошадиное, вытянутое лицо, с большими оленьими, словно подкрашенными печалью, глазами, говорило о многом. «Ах, вот, оно что… – почти с облегчением подумал Миша, – Ну, надо же, конспираторы хреновы! Выходит, умеют сами, если надо, и визу сделать, и билетики с гостиницей заказать». Рука у Розмари была податливой, холодной и влажной.

– Чай, кофе? – Миша решил до конца косить под туповатого, радушного хозяина, не просёкшего, что ему в этом странном спектакле уготована совсем иная роль – жертвы на закланье. Пусть им, гадам, стыднее будет!

Мероприятие начал Маркус. С четверть часа он вещал о глобальном кризисе, о программе сокращения расходов, о том, что высокое руководство было, наконец, вынуждено начать масштабную реструктуризацию компании. В течение всей речи он постоянно пытался поймать мишин взгляд. Так, наверное, палач на эшафоте ждёт понимающего взгляда и одобрительного кивка от своей жертвы: мол, да ладно, давай уже, чего там… Но Миша упрямо глядел в стол: «Нет уж, ребятки, хрен я вам облегчу вашу работу!».

– Таким образом, было решено сократить семнадцать рабочих мест в российском офисе, включая позицию генерального директора, – наконец подвёл черту оратор, пытаясь придать голосу максимально грустную, даже траурную интонацию, которая очень плохо шла к его холёному цветущему виду.

– Да, кстати, Майкл, в Польше точно такие же сокращения, – не к месту подала голос Розмари, видимо, надеясь, таким образом подсластить пилюлю. Миша вспомнил Дарека, польского генерального. Они были почти друзьями. Швейцарцы в штаб-квартире поражались: как так? В их понимании чувством, способным объединить русского и поляка, могла быть только взаимная неприязнь. Сколько ж местного белого вина выпили они в цюрихских кабачках! Миша, и правда, не особо жаловал раньше поляков, особенно когда учился в начале девяностых в Неметчине и каждую субботу на блошином рынке наблюдал десятки этих розовощёких братьев-славян, торгующих русскими иконами и крестами. Конечно, ничего криминального в этом не было: просто спрос на всё старорусское, особенно на иконы, был тогда на Западе супер-ажиотажным и не нуждавшиеся в визе польские челноки, по-своему, способствовали культурному обмену. Но всё равно, было как-то противно. Дарек же полностью реабилитировал своих соотечественников в мишиных глазах. Простой, нормальный чувак, метра под два ростом, пузатый, очкастый, с которым можно было и поржать за ужином над немцами-швейцарцами и поддержать друг друга в самых разных рабочих вопросах. К тому же, они одновременно строили дачи и всегда с удовольствием обменивались фотками своего долгостроя и жалобами на придурков-строителей (таджиков и албанцев, соответственно).

«Бедный Дарек» – подумал Миша и тут же поймал себя на мысли, что фраза уж больно напоминает гамлетовскую «Бедный Йорик!», как известно, произнесённую датским принцем в процессе разглядывания черепа…

Потом слово взял Роберт. Шеф, похоже, реально нервничал. Его, обычно вполне приличный английский, наполнился забавными германизмами и стал удивительно кондовым. Длинные нервные пальцы то и дело поправляли круглые, слегка напоминавшие пенсне, очки.

– Три дня назад, когда я узнал эту новость, у меня был настоящий шок! Меня лишили моей правой руки…

«Врёт? Да, пожалуй, нет. По крайней мере, насчёт руки, точно – куда, ему, фрицу, без меня», – самодовольно подумал Миша. – «Но если эти красавцы даже его до последнего держали за болванчика, значит, контору, и впрямь тряхануло не по-децки…».

Шеф долго, пышно и по-немецки детально говорил о заслугах «Майкла». Сторонний наблюдатель, мог бы подумать, что находится на церемонии награждения лучшего сотрудника фирмы. Ну, или на его похоронах…

Наконец, после относительно короткой, но хорошо отрепетированной речи Розмари, все смолкли. Три пары печальных глаз уставились на виновника торжества. Народ ждал ответного выступления. «Мент родился!» – ухмыльнулся про себя Миша.

– Ну, что я вам могу сказать, коллеги? Спасибо, что не со спецназом приехали. Или, как пираты, с чёрной меткой. – Мише пришлось широко улыбнуться, чтобы показать, собеседникам, лица которых дружно вытянулись, что это шутка. Наиболее продвинутым оказался Маркус. Он засмеялся. Сначала сдержанно, а затем захохотал, хорошо и просто, как, наверное, когда-то хохотали его предки в горной австрийской деревушке над шутками заезжих скоморохов. Через пару секунд к нему присоединился Роберт. И, наконец, даже прожжённая эйчаровка Розмари распрямила свои бровки «домиком» и залилась неожиданно звонким, почти девчачьим смехом.

Маркус вытер глаза бумажным платочком.

– Мы не могли и представить, что ты отнесёшься к этой неприятной новости с таким пониманием. И даже с юмором. Спасибо тебе за такой, по-настоящему, корпоративный подход, Майкл! От всех нас.

– Да-да, от всех! – сочла долгом подвякнуть Розмари.

«А чего они ждали? – думал Миша, – Слёз? Истерик? Прыжка в окно? Смех, да и только! Хотя, потерять работу в их до безобразия продуманном швейцарском мирке, наверное, действительно, смерти подобно. Нет, в Москве, это, конечно, тоже не подарок судьбы, но нам, по крайней мере, не привыкать ко всяким-разным жопам».

– А вы слышали легенду о Тамерлане? – спросил он вслух, – Ну, тогда, в двух словах…

И Миша рассказал им поучительную историю о старом злобном завоевателе, который подойдя со своим бандитским войском к очередному азиатскому городку (то ли Бухаре, то ли Багдаду), послал пару верных абреков (ну, или, как они там назывались), чтобы снять причитающееся победителю бабло. Парни вернулись с громадным сундуком золотища. «Как вели себя старейшины?» – спросил, не слезая с коня, товарищ Тамерлан. «Плакали.» – ответили абреки. «Идите за второй порцией.» – ухмыльнулся добрый дед. Через полчаса чуваки пришли назад со вторым сундуком. «А теперь?» «Рыдали». «Давайте-ка, ребятки, ещё разок». И вот, когда они в третий раз притащили маленький плюгавенький сундучишко и на всё тот же вопрос сказали: «Они смеялись, повелитель!», тогдашний вождь и учитель удовлетворённо улыбнулся: «Классно поработали, мальчики, больше у них ничего нет».

Коллегам (или теперь уже бывшим?) понравилось.

– Да это же ты себя имел ввиду! – порадовалась догадливая Розмари.

– Совершенно верно. Кстати, коллеги, полагаю, мне что-то причитается… – Миша оглядел присутствующих наивным взглядом, успев заметить задорную искорку в глазах Роберта (видимо, означавшую что-то, типа, «А парень-то не промах, всё-таки, мой кадр!»), – За, так сказать, корпоративный подход…

– Разумеется, Майкл, – торопливо отреагировал Маркус, – Золотой парашют не обещаю, но серебряный, думаю, получится. Детали обсудим завтра.

Потом Мишу попросили поучаствовать во встречах с остальными увольняемыми. Видимо, коллеги не горели желанием делать эту грязную работу. Процесс, конечно, безрадостный, но зато Миша, проведший в своей жизни с десяток подобных церемоний, впервые не испытывал чувства вины, находясь по одну сторону баррикады с собеседником. Жертвы вели себя по-разному. Директор по персоналу, опытная дама, благодаря профессиональному чутью просёкшая фишку раньше других, реагировала примерно так же, как Миша. Эмоциональная пятидесятилетняя бухгалтерша, служившая жилеткой для всей женской части офиса, выла белугой и обильно смочила слезами рукав мишиного пиджака в момент передачи ей валидола. Но больше всех удивил Мишу Гончаров. Всегда державшийся бодрячком, маркетолог, весь пошёл красными пятнами, стал затравленно озираться по сторонам и так ожесточённо тискать свой пёстрый колхозный галстук, будто решил последовать примеру бывшего грузинского президента. Парня было реально жалко.

Первая половина ночи, предварённой пятью порциями любимого виски Thalisker, прошла в жёниных слезах, таблетках новопассита и чтении Набокова. В третьем часу, в очередной раз, будто выкинутый чьей-то железной рукой из рваного, но всё равно, сладкого и тёплого сна, Миша накинул халат и пошёл в детскую. Младшая спала на спине, сбросив одеяло, раскидав по кровати свои зажатые в кулачки, розовые ручонки и пряди густых рыжих волос. В голубоватом свете ночника и пижаме в цветочек она походила на Алису с иллюстраций в книжке, которой сорок лет назад бабушка изводила Мишу. Старшая, чертами лица очень похожая на отца, спала в своей любимой позе эмбриона, басовито посапывая заложенным носом. Миша постоял минут пять, ни о чём не думая, просто пытаясь проникнуться волшебной атмосферой комнаты, безмятежностью детского сна. Потом три раза перекрестил каждую, энергично, размашисто, как крестил его в детстве дед. «Ничего, девчонки, мы ещё повоюем».