Николай Ловелиус – Люди и дороги в моей жизни (страница 2)
Утром я пошёл к солдатам воинской части, что стояла во Владивостоке на Первой речке, и сказал, что потерял своих родителей. Прожил несколько дней у солдат, они заботливо меня оберегали, кормили и поили. Но взять меня в качестве «сына полка» не могли, так как уже вышел приказ, запрещавший это делать, и меня отвезли к дежурному по горкому партии на Ленинскую улицу, а потом отвели на улицу Китайскую, дом 9, где размещалась детская комната города. Здесь меня приняли хорошо: было место, где спать, и давали деньги на еду. Мне, известным образом, повезло: я приходил покупать пирожки в пекарне прямо в этом же доме, здесь работал уже немолодой мужчина, которого звали дядей Васей. Он никогда не брал у меня денег и советовал на них пойти в кино, а пирожки давал бесплатно. На эти деньги я много раз смотрел замечательный фильм «Адмирал Нахимов». В детской комнате собирали бездомных детей и отправляли их в детские приёмники. Я ждал, когда соберут несколько человек и отправят нас в город Ворошилов (Уссурийск). В детском приёмнике меня никто не ограничивал в хождениях по городу, так как я никуда не собирался убегать, а часть ребят не выпускали в город. Я всё время просился отправить скорее в детский дом, так как шёл учебный год, а я оставался вне школы.
После того как собралось семь ребят, нас отправили в Дмитриевский детский дом. Уже шёл февраль 1944 года, было сильно холодно, а одеты мы были очень плохо. Довезли нас на поезде до станции Лебехэ, которая была примерно в семи километрах от Дмитриевского детского дома, названного так по имени деревни, расположенной в трёх километрах от того места, где до войны был сельскохозяйственный техникум, а во время войны образовали детский дом. К детскому дому пришлось идти пешком. Дорога показалась нам бесконечно трудной от холода. Вела нас воспитательница из детского приёмника. Она как могла нас кутала от холода, но мы буквально околели от мороза и едва отогрелись в помещении детского дома. Общая численность Дмитриевского детского дома была около 300 человек, и он считался одним из самых больших в Приморском крае.
Приживаемость в детском доме оказалась для меня почти безболезненной, если не считать традиционную для новичков проверку через драку со своими ровесниками и пинок завуча в перерыве между уроками во время очередной драки. Меня достаточно быстро приняли за своего и больше никогда не обижали ни словом, ни делом. Учился я с азартом, без двоек окончил второй класс, а третий и четвёртый кончил с отличием. За отличную учёбу нас, как правило, награждали. Так, за отличную учёбу в четвёртом классе шефы наградили меня хромом на сапоги. Он считался очень большим подарком.
Отличительной особенностью детского дома было систематическое приобщение к труду. Трудовой час проводился каждый день и начинался, как правило, после подготовки домашних уроков, которая проходила под наблюдением воспитательницы. Мне не нравилась сама процедура этого занятия, и я старался быстро делать уроки, чтобы больше поработать в столярной мастерской, где нас учил доброжелательный Александр Савельевич. Для каждого из нас он находил занятие и общественно полезную для детского дома работу. С его помощью мы научились пилить, строгать, обращаться со всеми столярными инструментами, а в завершение даже самостоятельно делали табуретки для нашей столовой.
Кроме того, мы работали на кухне, пилили и кололи дрова, всю зиму был трудовой час в мастерских, а в теплую часть года работали на полях подсобного хозяйства детского дома. В детском доме были свои коровы и лошади, за которыми ухаживали дети, помогая это делать взрослым.
Все свободное от занятий и работы время мне очень нравилось быть на конюшне, а особенно тогда, когда нужно было ездить купать и поить лошадей на речке, которая отделяла нас от деревни Дмитриевки. В Дмитриевке нам пекли хлеб, и было особым доверием ездить за ним, там нам давали немного сухарей в награду за труд и из желания подкормить детей, так как пайка хлеба в детском доме всегда было мало.
В летнее время мне всегда был ненавистным «мёртвый час», и я убегал на речку или на конюшню, за что систематически наказывали: мне не давали есть в полдник, который следовал после мёртвого часа. Вторым нежеланным для меня правилом было отбирание у детей верхней одежды в тёплое время года. Воспитательницы забирали брюки и рубашку, оставляя только трусы и майку. Чтобы преодолеть эту проблему, я систематически работал в мёртвый час у заведующего хозяйством Хохлова, поступаясь полдником, и «зарабатывал» одежду, чтобы иметь возможность ходить на речку рыбачить. Затем у меня воспитательница снова отнимала одежду, и всё начиналось сначала. Вероятно, мне было на роду написано упрямство, за которое приходилось часто быть наказанным, но распорядок был для всех один. Справедливые наказания не вызывали обиды и озлобления.
Ненавистной для меня была процедура проверки карманов у воспитанников при выходе из столовой. Этим как бы упреждали возможность выносить хлеб для кого-либо более сильного, кто заставлял это делать, или для расчётов между спорщиками, а порой для расчёта за какие-нибудь вещи. Измерением услуг, а также тех или иных вещей, между нами были традиционно пайки хлеба. Как потом выяснилось, такая норма была принята и в других детских домах Приморского края. Возможно, это явление кочевало вместе с перемещением детей из одного в другой детский дом, куда они попадали после очередных побегов, которые были почти регулярными. В этом плане часть парней были рекордсменами по количеству побегов. Причины для побегов были самые разные, начиная от обид и кончая романтической темой поиска более благоприятных условий для жизни. Это получилось и у меня: мы с моим другом перекочевали в Спасск-Дальний, находившийся примерно в 50 километрах от Дмитриевского детского дома, побродили три дня и вернулись на попутных машинах обратно.
Самыми трудными для детей детского дома были 1946 и 1947 годы, когда ещё не совсем была налажена обработка земли и низкие урожаи. Работали мы на полях каждый сезон от обработки земли весной до сбора урожая. На полях детского дома выращивали картошку, кукурузу, овощи и даже арбузы. Их охраняли с особым усердием, а свободный сбор остатков разрешался только после снятия основного урожая. За выпечку хлеба в пекарне колхоза с. Дмитриевка детский дом отрабатывал в полях на прополке и при сборе урожая. Одним словом, приобщение к труду было у нас, после внимания к учёбе, на первом месте. Коллективный труд и отдых организовывали воспитательницы вместе с директором Петром Ивановичем Калугиным. Ему помогали Пётр Александрович Мирошниченко – руководитель самодеятельности, учительница Рякина Тамара Николаевна, воспитательница Тур Галина Николаевна, мастер Александр Савельевич, завхоз Хохлов, конюх Леонид Кузнецов и водовоз дядя Коля-Душа, такое у него было прозвище. О каждом из них можно говорить добрые слова. В памяти осталось не так много людей, которые давали жизненную школу огромному количеству детей тяжёлых военных и послевоенных лет.
Пётр Иванович Калугин был не единственным директором за время моего пребывания в детском доме, но он запомнился больше других, так как с его приходом в качестве директора жизнь стала у нас намного лучше. Он мог вместе с нами играть в лапту, быть в поле во время посадки и уборки урожая, на сенокосе, одним словом, был везде с детьми. Наказывал он только по справедливости. Однажды директор даже бил меня и заставил завхоза Хохлова постричь меня наголо, а это была высшая мера наказания, чтобы я признался в провинности, заключавшейся в краже копилки у «мах-лаков», так называли у нас детей сотрудников детского дома. Выбить из меня имена моих сообщников в этой акции ему не удалось, но моя голова осталась без причёски.
Запомнился мне Мирошниченко Пётр Александрович, который был мужем нашей учительницы Тамары Николаевны Рякиной, отличавшейся большой строгостью. Он, как руководитель самодеятельности, характеризовался изобретательностью и способностью сочинять частушки о подопечных.
Большой талант организатора позволил ему создать хор из 100 человек, который выступал у наших шефов – лётчиков полка, стоявшего в Черниговке (около 14 километров от детского дома). В 1948 году во время зимних каникул наш хор во Владивостоке был признан победителем в конкурсе самодеятельности среди детских домов Приморского края. У меня было связано с этим конкурсом одно чрезвычайное событие: после незаслуженной обиды со стороны Петра Александровича я решил возвращаться в детский дом самостоятельно. Доехал на поезде до станции Черниговка. По совету солдат, находившихся в холодном вокзале и топивших печку-буржуйку досками от забора и вскоре уходивших с вокзала, я, чтобы не замёрзнуть, решил идти в детдом. Дорогу эту летом я хорошо знал, а вот зимой пошёл впервые. В пути меня застала пурга. К счастью, по дороге был дом дорожников и, когда я окоченевший до него дошёл, то калитку во двор уже не мог самостоятельно открыть, и только залаявшая собака предупредила своих хозяев, которые завели меня в дом, отогрели, накормили, спать уложили и сообщили обо мне в детский дом. На следующий день за мной приехали и забрали из уютного дома.