Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 34)

Прекращая споры о каком-то тексте: здесь есть главное – автор создал вымышленный мир, в котором не стоит вопрос о вымысле.

Да, он ощущал себя имеющим право, которое осуществлял деликатно, репликой или сыгранным капризом, но без тени уязвленного самолюбия. Никита Елисеев написал в некрологе, что если будет жива литература, то «Изломанный аршин» издадут когда-нибудь в «Литературных памятниках» с толковыми и уважительными комментариями. В продолжение литературы С. Л. как будто не верил. Любовь придумала литература, говорил он, и долгое время питалась этой выдумкой. Но в эпоху промискуитета перестанет быть актуальной тема, а вместе с этим закончится и литература. Однако если не вера, то надежда на то, что литература будет жить, в нем оставалась. А значит, и на книгу в «Литературных памятниках».

Когда я написал после получения первых двух главок «Изломанного аршина» – не задумал ли он написать своего «Медного всадника», где и Пушкин невольно исполняет роль оператора при имперской машине – Саня был несколько шокирован моей догадкой, но еще больше обрадован, как всякий сочинитель, который всегда испытывает недостаток в проницательных читателях.

Думаю, радость Сани не в первую очередь была вызвана художественными достоинствами текста.

Он искал, конечно, признания, но еще больше заинтересованного внимания, родного читателя. Ему важно было, как воспринимают его текст семья, друзья, далекие коллеги, учителя и даже девочки в провинции. К замечаниям прислушивался редко, но отклик ценил чрезвычайно. Из Пало-Альто написал: «Порадовали тут меня подборкой Салимона. Там оказалось (ближе к концу) стихотворение с посвящением мне. Явно навеянное “Таким способом понимать”». В стихах Владимира Салимона, опубликованных в журнале «Арион», были, в частности, такие строки:

Поэту в гроб положат розу, что не истлеет за сто лет. Зашел в церквушку по морозу, где похоронен Шеншин-Фет. Мой друг так коротко и ясно об этом написал, что мне вдруг стало больно жить напрасно в холодной северной стране.

И в этом случае радость Сани не в первую очередь была вызвана художественными достоинствами стихотворения.

Дозорный-то дозорный, ответственный, показательно независимый от авторитетов, но он был, как всякий автор, зависим от мнения, высказанного по поводу его прозы. Не любить Музиля, которого Бродский называл в числе первых прозаиков ХХ века, это естественно и просто. Но радовался почти по-детски, когда ему передали отзыв Бродского на статью в его сборнике стихов: Саня, как всегда, попал почти в десятку. Цитировал и влюблено приговаривал: если бы в отзыве не было слова «почти», это был бы не Иосиф. Потом, сколько помню, Бродский прислал ему с надписью свою книгу.

«…Видите, как все ужасно. ‹…› По-видимому, ничто уже не имеет никакого значения. В частности – ни один, никакой текст» (2 декабря 2014 года).

«…Как Вы живете – не представляю… ‹…› Не пишу о своих перспективах, потому что сам их не представляю. С одной стороны – конец истории довольно близок. С другой – возможна краткая передышка этим летом, и якобы можно будет даже рискнуть на пару недель в СПб. Но все зависит от показаний разных приборов. Один сюжетик (из трех-четырех), не самый бессмысленный, про Салтыкова практически обдуман, хотелось бы успеть изложить. С этим большие трудности, думать легче, чем писать…» (14 мая 2015 года).

«…Нахожусь здесь, в безопасности и покое, в безвозвратном одиночестве. Посмотреть бы вместе телевизор, неистово артикулируя матерные слова» (18 апреля 2015 года).

Дон Кихот. Все сравнения, как известно, хромают. Однажды на дне рождения Сани я назвал его Дон Кихотом. Сравнение было продиктовано ситуацией и жанром. Кажется, накануне он помогал нам при переселении таскать мебель. Отозвался с азартной готовностью, как на все бытовые просьбы. В общем, то еще сравнение.

Отвезти, напомнить, перетащить тяжесть, дать в долг, выступить в защиту – чем конкретнее было дело, тем охотнее он на него откликался. Долгое время и митинги были делом. А статья об Анне Политковской оказалась столь резкой и существенной, что ее с трудом удалось перепубликовать много лет спустя в его юбилейном сборнике. Жест помощи и заступничества был для него естественным, не рефлекторным, была ли в этом физическая тяжесть, бытовое неудобство или риск для репутации и карьеры.

Но в те далекие годы (было это, кажется, на пятидесятилетии) я вовсе не думал о значимости сравнения. И не подозревал, конечно, как важно оно было для С. Л. Он всю жизнь ощущал родство с этим трагическим безумцем, который сквозь действительность видел ведомую только ему реальность. Никакое изящество формы, никакая благожелательность улыбки, восторженная почтительность, благосклонность, либеральная фраза, талантливая изобретательность не способны были обмануть его проницательность реалиста. Что в литературе, что в жизни. О Дон Кихоте он писал: «В самом деле, мы-то с вами умеем оценить эффект: над безумным потешаются безумные!

Причем с Дон Кихота взятки гладки, у него диагноз: позабыл код окружающей реальности, пытается воспользоваться ключом от совсем другой – не тут-то было. Принимает условности архаичного, примитивного жанра как законы истории либо природы или, во всяком случае, как руководство к действию, вот и не может взять в толк: существа в странных одеяниях, бормоча тарабарщину и зачем-то терзая себя до крови, тащат куда-то неподвижную женщину в трауре, – что это, если не похищение, причем с применением колдовства? Как же не воспрепятствовать? Вперед, Росинант!

А все остальные, видите ли, нормальны и благонадежны; происходящее толкуют адекватно: рутинное, но полезное мероприятие, направленное на повышение урожайности путем преодоления засухи».

В одно из его писем была вложена запись: Лурье читает стихи Федора Сологуба 1920-х годов. Все о Дон Кихоте.

Дон-Кихот путей не выбирает, Росинант дорогу сам найдет. Доблестного враг везде встречает, С ним всегда сразится Дон-Кихот. Славный круг насмешек, заблуждений, Злых обманов, скорбных неудач, Превращений, битв и поражений Пробежит славнейшая из кляч. ……………………………………………… Подавив непрошеные слезы, Спросит Дон-Кихот пажа: «Скажи, Для чего загублены все розы?» – «Весть пришла в чертоги госпожи, Что стрелой отравленной злодея Насмерть ранен верный Дон-Кихот. Госпожа сказала: “Дульцинея Дон-Кихота не переживет”». …………………………………………… И пойдет за гробом бывший рыцарь. Что ему глумленья и хула! Дульцинея, светлая царица Радостного рая, умерла!

…А еще, какое было удовольствие посреди горячего спора о Музиле, Прилепине или Асаре Эппеле приватно перекинуться с Саней на футбол. Например, на какой-нибудь вчерашний матч «Ливерпуля». В нашей компании редко кто мог поддержать эту тему, а значит, и помешать.

Любимый им «Ливерпуль» не раз творил чудеса, но с испанцами чуда не случилось. «Скаузеры» (так, кажется?) забили первыми гол, а потом сдулись. Саня улыбается: можно даже сказать «мерсисайдцы». Мы наслаждаемся испугом коллег (совсем пропащие!).

От литературы надо уметь отдыхать. Тем более от интеллектуальных терок о ней.

Все это длилось и длилось. Иногда казалось, что будет длиться вечно. Знали, конечно, о своем конце, но из лукавства притворялись бессмертной медузой Turritopsis nutricula. «Наш с Вами разговор никогда не прекращается: вот уже сколько лет – практически ни на минуту». Сколько бы ни было лет тогда, когда это писалось, теперь – на год больше.

Александр Кушнер. Вечер Лурье в Ахматовском музее

Не умею писать воспоминания. Не умею потому, что не могу воспроизвести ни один разговор: фразы забываются – ты же их не записывал ни во время разговора, ни после того, как гость от тебя уходил. А это как раз самое интересное. Тем более в отношении Самуила Лурье, – он был остроумен, за словом в карман не лез, его мнения и суждения о людях и книгах были интересны, оригинальны, захватывающе спорны, если так можно сказать, и его присутствие даже в большой компании всегда вносило нечто неожиданное, полемическое, яркое в общий разговор, ирония и юмор были свойственны ему, казались его врожденным качеством, и как же не хватает сегодня его тем, кто его знал! Ум не может надоесть, ум притягивает к себе и помогает взглянуть на жизнь, на события и происшествия, на людей, знакомых тебе или известных понаслышке, на «героев нашего времени», на книги – по-другому, по-новому, в разрез с общепринятым, вошедшим в привычку взглядом на них.

Написать воспоминания я не могу. Но у меня сохранился конспект моего выступления на обсуждении книги Лурье «Изломанный аршин» в Музее Ахматовой в 2012 году. Конспект подробный, с похвалами, но отнюдь не комплиментарный. Да Саня с его умом и способностью вступить в полемику с чужим мнением и не рассчитывал на другое. Об этом говорит и надпись, сделанная им на подаренной книге: «Дорогой Лене, дорогому Саше без малейшей надежды, что понравится, – но с любовью. Саня. 2 июня 2012 года». (2 июня – день рождения Елены Невзглядовой, моей жены, и он был среди приглашенных, что подтверждает нашу с ним многолетнюю дружбу при всех досадных конфликтах, расхождениях во мнении и спорах, неизбежных в близких отношениях с таким незаурядным и непредсказуемым человеком, как он.)