Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 36)

Заканчиваю. Ярко написанная, замечательная книга для меня испорчена выбором главного героя, к которому, вопреки настойчивому желанию автора, я не могу испытать нежных чувств.

Вот написал бы Лурье книгу о Вяземском, остроумце и точнейшем летописце своего времени. Или о Жуковском! Ведь кроме постыдной записки о смертной казни, которую Лурье не может ему простить, он написал кое-что и другое: «Лесного царя» – по-русски, «Кубок», «Ивиковы журавли», «Светлану», «Уж вечер. Облаков померкнули края…» и т. д.

И еще, наверное, следует сказать, что не стоит так настойчиво и однозначно приравнивать XIX век к XX: III отделение не КГБ, царь Николай, при всей его грубости и жестокости, не Сталин… Миллионы «убитых задешево», расстрелянных, замученных в тюремных застенках и лагерях, наверное, завидовали декабристам и их женам, приехавшим в Сибирь к своим мужьям, имевшим право переписки и т. д.

Понятно, что приведенная здесь запись моего выступления не включает в себя запинок, поисков нужного слова, повторов, оговорок, неизбежных в устной речи, и наверняка что-то было пропущено, сокращено из-за недостатка времени.

Сейчас, перечитывая свой текст, вижу, что он мог огорчить Саню, показаться ему обидным. Но он не обиделся, и это тоже многое говорит о нем. Обидчивый – и сам готовый обидеть кого угодно, – он ценил серьезное отношение к своему труду, и чужое мнение ему было интересно. Наши встречи, нечастые, но важные для нас, продолжались, а в моей книге стихов «Вечерний свет», вышедшей в 2013 году, есть стихотворение, не имеющее к нему отношения, но написанное в ироническом, юмористическом ключе – и потому посвященное ему. Стихотворение под тремя звездочками, но могло бы иметь название: «Ангелы о людях». Для полноты картины и смягчения своего строгого и затянувшегося текста приведу его здесь.

Представляешь, там пишут стихи и прозу. Представляешь, там дарят весной мимозу Тем, кого они любят, – сухой пучок С золотистыми шариками, раскосый, С губ стирая пыльцу его и со щек. Представляешь, там с крыльями нас рисуют, Хоровод нам бесполый организуют Так, как будто мы пляшем в лучах, поем, Ручку вскинув и ножку задрав босую, На плафоне резвимся – не устаем. Представляешь, там топчутся на балконе Ночью, радуясь звездам на небосклоне, – И все это на фоне земных обид И смертей, – с удивленьем потусторонним Ангел ангелу где-нибудь говорит.

Михаил Лемхин. Открытый-закрытый

Связного текста про Сашу Лурье у меня не получилось. Возможно, потому, что я никак не мог решить, что это будет – статья, очерк, мемуары.

Перед тем как взяться за работу, я перечитал сохранившиеся Сашины письма и сделал выписки из них. Я надеялся, что, опираясь на микросюжеты, добытые из писем (или отталкиваясь от них), я из этих микроновелл смогу составить портрет.

Но можно ли такую мозаику назвать портретом?

В конце концов я выложил семь готовых сюжетов-эпизодов без всяких затей, просто в том порядке, в каком я писал их, а в последнюю, восьмую, главу поместил выписанные, но неиспользованные цитаты из Сашиных писем.

Теперь о письмах. Большая часть их не сохранилась. Мы с Сашей начали переписываться по электронной почте с 1998 года. С тех пор два моих компьютера отправились на свалку. Меня учили, что нужно все копировать и хранить копии в надежном месте, но одно дело учили, а другое – когда сам обожжешься. У меня не было копий. Следующий компьютер сам каждый вечер копировал все материалы на внешний жесткий диск. Но как скопировать электронные письма, «емели», я не знал. Собирался спросить у понимающих людей. Да так и не собрался, а компьютер мой раз – и перестал со мной разговаривать. Все спаслось, кроме «емель». Сохранились только те «емели», которые были выведены из компьютера, те, которые я распечатал и по старинке просто положил в папку. Вот что у меня осталось:

1998 год – 10 писем и записок; 1999 год – 17 писем и записок; 2000 год – 23 письма и записки; 2011 год – 23 письма и записки; 2012 год – 36 писем и записок; 2013 год – 5 писем и записок.

Безумно жаль пропавших писем. Особенно одного, прощального, написанного за несколько дней до смерти. «Благодарю за дружбу, – писал Саша. – За дружбу не благодарят, но мне все равно хочется это сделать». Это слова, которые я запомнил.

1

Я познакомился с Сашей много лет назад, в январе 1968 года. Он работал тогда редактором отдела прозы ленинградского журнала «Нева». Правда, в те времена человек нашего круга не сказал бы: «Я работаю в журнале», скорее – «Я в журнале служу». Своего рода disclaimer[2], мол, я на службе, я тут не хозяин. Но одновременно, может быть, чуть сдвинутый на второй план, присутствовал и другой оттенок слова «служить». Служение тому, чем вы дорожите, – литературе, культуре. Слово двоилось, утрачивало свою смысловую (оценочную) определенность и звучало одновременно и пафосно, и иронически. Как у Крылова и Окуджавы:

«‹…›Да чем же ты, Жужу, в случáй попал, Бессилен бывши так и мал, Меж тем, как я из кожи рвусь напрасно? Чем служишь ты?» – «Чем служишь! Вот прекрасно!» С насмешкой отвечал Жужу: «На задних лапках я хожу». Музыкант играл на скрипке – я в глаза ему глядел. Я не то чтоб любопытствовал – я по небу летел. Я не то чтобы от скуки – я надеялся понять, как умеют эти руки эти звуки извлекать из какой-то деревяшки, из каких-то грубых жил, из какой-то там фантазии, которой он служил?

Разумеется, всегда можно было найти заповедные места, вроде котельной или дворницкой, где почти не требовалось умения «ходить на задних лапках». Но в газете или журнале, в школе или на телевидении возможность служить, а не прислуживаться возникала только у того, кто хотя бы немного умел симулировать такое хождение.

Саше это удавалось. Причем по самому высокому классу. Если вспомнить этих монстров вроде лауреата Сталинской премии, главного редактора журнала «Нева» Александра Федоровича Попова или тонкогубого иезуита, у которого на лице была написана постоянная готовность выводить на чистую воду и разоблачать, то ли заместителя главного редактора, то ли ответственного секретаря. Если вспомнить этих монстров, то самоочевидно, что то была особая порода: «Гвозди б делать из этих людей: крепче б не было в мире гвоздей».

Во второй половине 1960-х – начале 1970-х годов еврей-интеллигент, попытавшийся прикинуться гвоздем, выглядел бы неумным лицемером. Подхалим-профессионал, который открыто и с песней мог ходить на задних лапках, тоже недорого стоил, хотя бы потому, что таких были сотни. А вот человек, который, обнаружив на своем рабочем столе пухлый роман, где требовалось исправить чуть ли не каждое предложение, артачится, отбивается, но в конце концов превращает эти графоманские писания в удобочитаемые тексты, такой человек, несомненно, имел ценность в глазах начальства. Этот «полезный еврей» совсем не обязательно должен был быть евреем по национальности. «Еврей» – это был, условно говоря, социальный статус.

В новые времена, когда чуть ли не каждый литератор с готовностью раскрывал любому случайному собеседнику секреты своего «диссидентского прошлого»[3], появились и энтузиасты с целыми букетами историй о том, как лично они пострадали из-за бессовестных коллаборационистов – беспринципных людей, работавших в советских редакциях, на советских студиях, в советских университетах, как будто существовали другие университеты, редакции, студии – не советские. (Замечу в скобках, что активнее всего разоблачали тех, кому случалось в советское время в чем-то помочь нынешним разоблачителям. Как известно, никакое доброе дело не может остаться безнаказанным.) Некоторые энтузиасты поспешили предложить нам свои версии прошлого. Например, беллетрист Михаил Веллер сочинил несколько текстов, полных «разоблачительного пафоса» и гнусных намеков. О том, какой Самуил Лурье лицемер, завистник и интриган.

Другие энтузиасты без затей пользовались телефоном: «…И друзей совсем не стало, а враги почему-то не переводятся, то и дело звонят: ну, жид, как поживаешь, что, жид, все еще жив? Аллитерация, вероятно, возбуждает – и безнаказанное “ты”» (письмо Самуила Лурье автору от 2 декабря 1998 года).

Конечно, аллитерации, что же еще их могло возбудить?

2

Почему-то я думал, что Борис и Саша – давние знакомые. Но оказалось, не такие уж давние. В письме Бориса Стругацкого брату Аркадию от 7 июля 1967 года Борис сообщает: «Познакомился с редактором отдела прозы – милейшим парнем Соломоном (Сашей) Лурье».

В конце июня повесть Стругацких «Сказка о Тройке» была отвергнута «Детгизом», который не раз просил их написать продолжение «Понедельника…», но, получив и прочитав это продолжение, публиковать его отказался. Стругацкие тогда отнесли «Сказку…» в «Молодую гвардию», в издательство, с которым у них были давние отношения. Но и «Молодая гвардия» не решилась взяться за «Сказку о Тройке».

«Очень хорошо помню, – рассказывает Борис Стругацкий, – как, обескураженные и злые, мы говорили друг другу: “Ах, вы не хотите сатиры? Вам более не нужны Салтыковы-Щедрины? Современные проблемы вас более не волнуют? Очень хорошо! Вы получите бездумный, безмозглый, абсолютно беззубый, развлеченческий, без единой идеи роман о приключениях мальчика-е…чика, комсомольца XXII века…” ‹…› Забавно и немножко стыдно сейчас это вспоминать. Но тогда, летом и осенью 1967-го, когда все, самые дружественные нам, редакции одна за другой отказались и от “Сказки” и от “Гадких лебедей”, мы не видели в происходящем ничего забавного»[4].