Николай Крыщук – О Самуиле Лурье. Воспоминания и эссе (страница 38)

Я никогда не думал об этом, но мгновенно согласился. Поза и крупный план предполагают открытость – мы близки герою портрета настолько, что он разрешает нам всматриваться в его лицо. Руки со сплетенными пальцами, сдвинувшись влево, как будто бы подчеркивают: вам любопытно – рассматривайте! Но не надейтесь проникнуть туда, где хранится действительно важное, – глаза не пропустят ваш взгляд.

Да, открытый-закрытый – вот что, оказывается, я пытался сказать этим портретом.

Саша всегда был ироничен, что нравилось далеко не каждому собеседнику, но только немногие понимали, что это маска – открытый-закрытый, скрывающая его сентиментальность. Та самая маска, о которой говорил Бродский, ставшая мордочкой.

Он умел говорить комплименты, сложно закрученные и, случалось, такие, которые для тех, кто в состоянии был их понять, выглядели как насмешка. Он проработал много лет в «Неве» (одном из двух, а после появления «Авроры» – одном из трех литературных журналов Ленинграда), в редакции, которая квартировалась в роскошном доме в самом начале Невского (Невский, дом 3 – проходишь мимо, как не зайти?), он знал тысячу людей – уж, наверное, большинство ленинградских литераторов, – умел с ними поговорить, солидно выпить – не пьянея, закурить, и у многих создавалось впечатление, что они душевно знакомы.

Для тех, кого Бог не обидел умом, а сами себя они не обидели развитием, знакомство с Самуилом Лурье было, я думаю, лестным. Но было немало литературных персон, которые скрипели зубами, вспоминая о нем.

Саша умел припечатать хлестким словом. Его ирония нередко переходила в сарказм.

Одного именитого автора научно-популярных книжек, которому в свое время довелось разоблачать и менделистов-морганистов, и Вавилова, и даже Эйнштейна, Саша назвал «эрудированной борзой». Рецензию на новую книгу этого господина я прочитал в день знакомства с Сашей. Рецензия была написана для «Невы» и принята, но, видимо, кто-то настучал или редактор журнала, лауреат Сталинской премии третьей степени товарищ Попов, решил перестраховаться, зная, что «эрудированная борзая» – это не уличная Жучка, что у нее (у него) имеются по-прежнему серьезные покровители, которые, наверное, не будут в таком уж восторге от Сашиного сарказма. И рецензию сняли из почти готового номера.

К господам из компании «эрудированной борзой» Саша в своих фельетонах был беспощаден. Поэтому его фельетоны в советское время довольно редко попадали в печать. Как, впрочем, и его эссе о русских писателях. Зато в постсоветские времена кроме работы над своими замечательными эссе Саша активно сотрудничает с газетами «Невское время» и «Петербургский Час пик», потом ведет колонку в еженедельнике «Дело», то есть по крайней мере четыре раза в месяц он комментирует происшествия и события, новые идеи и старые фобии.

Сашины колонки не были просто политическим комментарием, не были они и элементарной злободневной публицистикой. Один хороший петербургский поэт, наш знакомый, сказал, что, мол, жаль, Саша тратит свои силы на эти газетные статьи, вместо того чтобы писать о литературе. О литературе? На самом деле это и была литература. Настоящая русская литература, в традициях Радищева, Писарева, Герцена. Саша был убежден, что мертвые всегда стоят за нашим плечом и мы отвечаем перед ними. «Разговоры в пользу мертвых» – назвал Саша одну из своих книг.

Об этом, об ответственности перед мертвыми, говорил и один из любимых Сашиных поэтов:

Не хныкать – для того ли разночинцы Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал?

Возвращаясь к хлесткости: Саша не всегда умел сдержать себя и, бывало, сожалел о сказанном (хотя, отмечу в скобках, сказанное было совершенно справедливо). Вот, например, Саша «немного раскаивается» после своего выступления на презентации новых книг писателя Икс: «Речь против Икса только для Вас, сугубо для внутреннего пользования. Он страшно обиделся, и я очень сожалею, что так завелся. Но уж больно невыносимо, когда тебе с важным видом объясняют, что правда людям не нужна и вредна. Что Зла нет, а есть конкуренция. Глупости нет – а что же есть? я так и не понял. Слушая, я подумал вдруг, что любой гэбэшник согласился бы с каждым его словом. Вот и вскипел. Хотя относился и отношусь хорошо. И теперь немного раскаиваюсь» (письмо Самуила Лурье автору от 9 марта 2012 года).

4

Позвонила Эля: двадцать минут назад умер Саша.

Это было вечером 7 августа 2015 года.

Два года Саша мужественно боролся с онкологическим заболеванием.

Не могу себе представить, что Саши нет.

Банальные слова, да? Довольно бессмысленные.

Открытый гроб. К нему подходят люди – одних я знаю, другие мне незнакомы. Некоторые подходят совсем близко, пристально всматриваются в лицо.

Потом гроб закроют, отвезут в крематорий, пепел развеют по ветру. Все это я вижу и знаю, но поверить, что Саши больше нет, – не могу. Гроб, крематорий, пепел – но где же Саша, человек, с которым я познакомился полвека назад? Человек, с которым мы болтали часами – в какие-то периоды ежедневно – в его прокуренном кабинете в журнале «Нева». Человек, который вместе с моей будущей женой Ириной несколько часов ждал меня около Большого дома, куда я был зван для задушевной беседы с капитаном и майором о Солженицыне, Авторханове и Бродском. (Капитан и майор были, конечно, в гражданке, но они так представились: майор такой-то, капитан сякой-то. Имен, все равно, вероятно, ненастоящих, не помню.)

Саша был одним из немногих, пришедших в аэропорт Пулково в октябре 1983 года провожать нас и одним из тех наших близких друзей, кто в мае 1991-го встречал нас в том же аэропорту в наш первый после эмиграции приезд.

Познакомил меня с Сашей Борис Натанович Стругацкий. Борис попросил меня взять у Саши Лурье рукопись повести «Сказка о Тройке» и кому-то передать. Я уже не помню кому. Может быть, Нине Чечулиной, редакторше «Лениздата», жившей в одном со мной доме. Борис дал мне Сашины телефоны – рабочий и домашний. (Борис назвал его Сашей, я не знал тогда, что его имя Самуил, а приятели зовут его Саней. Для меня, как и для Бориса Натановича, он навсегда остался Сашей.)

Я созвонился с Сашей, и мы договорились, что я загляну вечером. Но когда мы с Ириной пришли к нему на Перекупной, дверь открыл Сашин отец Аарон Наумович Лурье, профессор Герценовского института, с которым мы были немного знакомы. Оказалось, что Саша повез Элю в роддом. Я уже не помню, отдал нам Аарон Наумович папку с рукописью или Саша в суете забыл ее в редакции, но на следующий день я зашел к Саше в «Неву» и просидел там полдня.

Так что дату нашего знакомства я теперь восстанавливаю с легкостью – 29 января 1968 года, на следующий день после рождения его дочери Марьяны.

В редакцию «Невы», как и в редакции других журналов, приходило множество посетителей. Посетители важные, чиновные обменивались какими-то фразами, словно паролем, с дородной секретаршей[8] и после этого отправлялись в кабинет главного редактора Попова (позже – Дмитрия Хренкова). Большинство же посетителей, ходивших в чинах малых или вовсе без чинов, пересекали под испытующим взглядом этой дамы огромную приемную-гостиную и по коридору налево открывали двери Сашиного кабинета. Когда неудобно было разговаривать в кабинете, который Саша делил с заведующим отделом прозы Владимиром Кривцовым, мы перемещались в закуток, образованный причудливым стыком коридоров. Сюда забегали самые разные люди, от Федора Абрамова до Нины Катерли, от Андрея Битова до Сергея Довлатова, от Владимира Рецептера до Бориса Стругацкого. На этом пересечении коридоров гениальный переводчик и замечательный поэт Сергей Владимирович Петров читал своего Бодлера и незабываемых «Веселых нищих» Роберта Бернса в переводе, сильно отличающемся от привычного варианта Маршака.

Саша при этом ухитрялся работать – редактировать рукописи, нередко графоманские, приводя их в удобочитаемый вид. Я уже не говорю о том, что кроме казенных сочинителей многие достойные литераторы приносили Саше свои рукописи, чтобы посоветоваться или просто поделиться.

Я помню, как позвонил по телефону Александр Кушнер, чтобы прочитать Саше только что написанное стихотворение. Оно называлось «Вместо статьи о Вяземском». После разговора с Кушнером Саша повторил мне последние строчки, которые он сразу запомнил. Сразу запомнил эти строчки и я, произнесенные Сашиным голосом. Голосом Саши Лурье, а не Саши Кушнера.

Он сам себе забвенье предсказал, И кажется, что зла себе желал И медленно сживал себя со свету В такую тьму, где слова не прочесть. И шепчет мне: оставим все как есть. Оставим все как есть, как будто нету.

Впервые я прочел это стихотворение целиком при свете тусклых контрольных ламп, сидя на кровати в казарменном бараке. Кровати были двухъярусные, моя койка была верхняя. Я пришел после отбоя, вероятно, из какого-то наряда. Когда я проходил мимо ленинской комнаты, меня окликнул дежурный: «Тебе там письмо. Я засунул под матрац». В конверте немного больше стандартного лежала тоненькая, в мягкой обложке книжечка – Александр Кушнер «Письмо». Это не каламбур, книга действительно называлась «Письмо». Я помню, как Саша Кушнер выбирал из кучи пробных отпечатков фотографию для этой книги, и теперь, открыв «Письмо», я увидел, что он выбрал правильный по настроению портрет.