Николай Козадеров – 44 – 27 (страница 5)

– А какая вторая вещь, которая должна быть заметной в моей жизни?

Было видно, что он бравировал, но все же был слегка сбит с толку, а это мне и было нужно.

– Скоро вас пригласят работать в один проект. Зная ваше, извините, пренебрежительное отношение к прикладным наукам, я хотел бы вас попросить и рекомендовать не отказываться от этой работы. Причин несколько: вы любите свою страну, вы любите свое дело, вы одарены Богом более остальных, и просто без вас там не справятся. Кроме того, эта работа очень скоро принесет вам вес, который вы заслуживаете. Вас изберут действительным членом Академии наук, минуя ступеньку членкора, вы станете Нобелевским лауреатом, Героем Соцтруда, ваше имя будет навсегда вписано в историю страны! Думаю, вам интересно будет узнать, что над подобным проектом уже успешно работают ваши уважаемые зарубежные коллеги.

Он вздрогнул, криво усмехнулся.

– Позвольте, угадаю: это связано с ядерной физикой, с оружием?

– Да.

– Эх! А так красиво начинали, – ерничал он, – я не хочу этим заниматься! Это безнравственно!

– В 1939 году великий пацифист и ваш добрый знакомый Альберт Эйнштейн написал Рузвельту письмо, в котором указывал на большую вероятность начала работы фашистов над ядерным оружием. Он понимал, что это будет значить в руках Гитлера. Год назад Нильс Бор сумел вырваться из оккупированной Дании, приехал в Америку и стал работать в американском ядерном проекте. А он, как вы знаете, еще больший пацифист. Ужас перед нацизмом и ответственность перед человечеством перевесили его благородные идеалистические взгляды.

Ухмылка медленно сползала с лица Ландау.

– Гитлера-то мы скоро добьем, – продолжил я, – и он не успеет. А вот американцы через год обрушат на Японию одну урановую и вторую плутониевую бомбы. Будут стерты в пыль города и сотни тысяч людей одномоментно. Сделает бомбы команда Оппенгеймера. Вам же знакома эта фамилия? А следующей целью американцев станет Советский Союз. Осталось всего несколько лет. И только ваша работа и работа очень-очень большого коллектива людей сорвет эти планы. Вы же не хотите, чтобы наша страна была покрыта толстым слоем радиоактивного пепла? Не думаю, что в такой ситуации стоит говорить о безнравственности. У нас с ними разная нравственность.

Он долго задумчиво молчал.

– Ну, если и Эйнштейн, и Бор… Уфф! И что, все это правда? Хотя да, куда ж без них! Ну что ж, я подумаю над вашими словами, но даже если я соглашусь, имейте в виду – я не стану делать больше, чем от меня потребуется! – его голос неожиданно сорвался на фальцет, и стало заметно, что в некоторых местах он слегка картавит. – Что-нибудь еще?

– Ах, да, спасибо, чуть не забыл, – и я положил перед ним третий заготовленный листок с задачей.

Это был мой заветный шкурный интерес. В моем времени эту задачу я просил решить двух крупных ученых. Каждый из них сказал, что для ее решения потребуется полноценный исследовательский центр и несколько лет расчетов. На мой вопрос: как можно решить быстрее, оба ответили: «Ну, я же не Ландау!» И вот он сидел передо мной, Великий трудоголик Дау, грыз карандаш и быстро писал. Я прикинулся мышкой. Через час он отложил в сторону все написанное, на одной странице вывел формулу-ответ и торжественно вручил мне. Остальное свернул и засунул в карман все того же пиджака.

Я развернул листок. Конечно, формула требовала детального изучения и осмысления, но это потом! Под формулой красовалась подпись Ландау. Я поднял на него изумленный взгляд.

– Ах, это! Считайте это моим автографом. На авторство не претендую. Мне часто подсовывают задачки из серии: патология или, как я говорю, эксгибиционизм. Я привык. Бывают задачки, требующие простого взгляда, тогда я не ставлю автограф. Но эта – она очень красиво решилась, она мне нравится. Думаю, что ваша матрица в матрице будет весьма эффективной в деле.

Я стоял с листком в руке и понимал, что он увидел не только абстрактную физическую формулу, но и материальное ее воплощение, над которым нужно было еще биться долгие годы.

– Простите, мы закончили?

– Да, это все, что я хотел вам сказать. И спасибо вам!

Ландау медленно встал, пожал мне руку, пошел к выходу, задержался, обернулся:

– Слушайте, собственно, кто вы такой, наконец? На чекиста не похожи. Кто вы?

– Лев Давидович, – теперь я широко улыбался, – я ученик вашего ученика. Его звали Фурдак Алексей Иванович. Замечательнейший человек, великий педагог!

– Леша? Да, он учился у меня в Харькове, перед войной. Но как это возможно, вы вдвое старше его? А что с ним сейчас?

– Он воюет.

– А, ну да, ну да! – Лев Давидович тихо повернулся и побрел к выходу.

– И, знаете, Алексей Иванович много рассказывал нам о ваших физических опытах и знаменитом «задачнике Ландау».

Лев Давидович едва заметно усмехнулся:

– Вообще-то мне больше нравится не задачник, а тест. Я называю это «теоретическим минимумом», – теперь он наконец точно понял, с кем ему пришлось сейчас говорить.

Он шагнул ко мне, помолчал и, немного волнуясь, спросил:

– Скажите, а вот я, лично я, – волнение нарастало, он замялся, – буду ли я счастлив? Просто как человек?

Неожиданный вопрос от Ландау, который сам себе вывел еще в юности свою формулу счастья (не пить, не курить, не жениться, а если и жениться, то только по большой и свободной, без обязательств верности, любви) и свято ей следовал. Хорошо, что еще давно Павел, мой сын, подсунул мне книжку, кажется, Майи Бессараб, да и многое другое о жизни Ландау. И я прочитал.

– Видите ли, на такие вопросы каждый человек должен отвечать себе сам. В другой ситуации я бы не стал лезть в личное, но тут такой шанс! Вы, безусловно, гениальный человек. Творец в науке. Ваш ум, легкость в общении, как магнит, притягивают к вам людей. Но если хотите испытать счастье открытия в себе истинного творца, создателя, вам придется нарушить одну из ваших юношеских клятв.

Я, кажется, привлек его внимание, он уже настороженно улыбался.

– Вам придется жениться на красавице Коре, и она родит вам замечательного сына.

Улыбка на его лице трансформировалась в гримасу. Это была его любимая мозоль, любимая клятва. Фу, как некрасиво я поступил! Все, с него было достаточно на сегодня.

– Черт! Что ж, значит, тогда все получится, – он поморщился, помедлил и сказал без перехода: – А красиво вы меня «упаковали», – улыбнулся, махнул рукой и в видимом смятении вышел.

Именно за красоту он больше всего на свете любил свою теоретическую физику и математику. Сложная красота этих наук позволяла ему понять то, что другим даже представить, вообразить было невозможно. Даже вообразить… Понимаете?

Удивительный человек! Пожалуй, самый выдающийся ученый XX века, хотя сам ставил себя только на третье место – после Эйнштейна и Бора. Всего в жизни достиг. Умер во цвете лет – случайная автокатастрофа подкосила здоровье. А реабилитирован был лишь в 1990 году.

На Новодевичьем они лежат вместе, в одной могиле. Великий отец и Его знаменитый сын. Дети одной любви – оба физики-теоретики. Такая история…

* * *

Странно, я почти не думал о своем телефоне. Но если он зазвонил, то при каких-то обстоятельствах звонки могут проходить? Каких? Ответа не было. Возникла идея оставить телефон здесь, в этом времени, научить кого-то пользоваться им, того, кто будет наделен полномочиями отвечать на звонки и соблюдать всю необходимую осторожность. Кто бы это мог быть? Судоплатов? Нет, он не подходит.

Я постучал в дверь.

– Доложите Лаврентию Павловичу, что у меня есть для него важная информация.

Через час он зашел, поздоровался, офицер занес корзину с едой и бутылками.

– Ну что, товарищ Хромов, уже вечереет, пора поужинать! Составьте мне компанию, пожалуйста! – он по-хозяйски разложил на столе заготовленную снедь. – Какое вино предпочитаете?

– Спасибо! Я бы попробовал Хванчкару, мое любимое Ахашени еще не изобрели!

Он одобрительно причмокнул, открыл и налил вино. Себе открыл свое – Цинандали.

– Давайте выпьем за нашу Победу, дорогой Сергей Александрович! Я слышал, что вы сказали товарищу Сталину. Это очень нас порадовало!

– Давайте!

– А расскажите мне, как там, в будущем? – он лукаво улыбнулся и подмигнул.

– Там, Лаврентий Павлович, трудная, но все же красивая, сытая жизнь. Москва стала огромным мегаполисом. Великий имперский город!

Его посетила кривая усмешка, то ли потому, что убеждения не позволяли сравнивать Москву с имперской столицей, то ли потому, что он-то уж точно знал, что именно ее они непременно и построят, дай срок.

Я специально, зная о его так и не реализованной мечте стать архитектором, увел его в темы строительства Москвы, метро, проспектов, небоскребов, кольцевых дорог, хорд, автомобильных пробок. Он слушал внимательно, не забывая с аппетитом закусывать. Иногда кивал в знак понимания, а иногда восторженно восклицал: «Вах!» Через 10 минут мы уже просто болтали. Он оказался хорошим собеседником, весьма эрудированным и любопытным, остроумным, без всякого снобизма. Через некоторое время он мельком посмотрел на часы.

– Так зачем вы меня звали?

– Я хотел предложить вам одну идею. Касается она моего телефона. Он звонил, а значит, кто-то оттуда каким-то образом смог? Я не знаю, как это может быть, но уверен: если это случилось один раз, то может повториться. Я подумал, что вряд ли вы отдадите его мне, значит, телефон должен быть постоянно с человеком, уполномоченным принимать решения и говорить. Поскольку это очень важно и сверхсекретно, я подумал о вас. Там ничего сложного нет, я вам все покажу.