Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 46)
Вихрем взмыв наверх, в «черной» комнате Сисякин увидел японца, собравшегося уходить. Тот отшатнулся — не привык показывать лицо подчиненным. Не обращая внимания на свирепую гримасу «шамана», Евсей зачастил:
— Ваше благородие! Красные во дворе! Беда — Федорова повязали!
Японец оттолкнул его ногой, выхватил из недр шаманского одеяния гранату. Евсей с визгом вцепился в занесенную над головой руку.
— Не моги, господин самурай! Все поляжем! У них там сила — одних пулеметов десяток! Да орудия на пароконках!
Сисякин принялся совать ему нож и показывать жестами:
— Харакири давай! Все одно тебе хана, а у меня детишков куча да мать слепая. Харакири — будь человеком!
Внизу затрещала дверь — в нее били чем-то тяжелым. Японец спрятал гранату, помедлив, принял от Евсея нож. Презрительная улыбка исказила его прежде невыразительное лицо.
— Пуссен[126], — сквозь зубы выдавил он.
Молнией мелькнула сталь. Из разверстой дыры в меховом балахоне на пол хлынула черная кровь. «Слава тебе господи!» — Евсей закрыл глаза и перекрестился, услышав глухой звук падения тела. А открыв, заметил сапог, плоско торчащий из-под ровдужной занавески, — японец рухнул спиной в «гостевую»…
Евсей кинулся вниз по лестнице, громко крича на ходу:
— Наконец-то, господи! Голубчики милые мои, товарищи! Ослобоните меня от ксплотации и втягивания силком!
Помогая развязывать веревку на «американце», Евсей по-собачьи заглядывал в глаза начальнику комендатуры и приговаривал:
— А я и пальцем трогать не желал. Ни в какую! Упаси бог! Это все он, япошка проклятый, — все кишки я ему наружу выпустил! Вот закордонный товарищ подтвердит.
«Американец» отплевывался от куска шкуры, который вытащили у него изо рта, и разминал затекшие кисти рук.
— Где он? — спросил Коля.
Птицей полетел Евсей, аж дым из-под ног заклубился. Отдернул ровдугу и увидел…
— Тут был, ей-богу…
Пограничник стволом револьвера поворошил окровавленную меховщину, валявшийся рядом распоротый нерпичий мешок — такие служат поплавками на гарпунах. Перевел взгляд на выбитую раму окна.
— Ясное дело. Старый самурайский трюк. А вот и драконьи зубы…
Отшвырнув пустой сапог, он поднял браслет из толстой кожи с пятью стальными шипами.
— Вообще-то эта штука называется «удар тигра». Надевается вот так на ладонь… Точно, Федоров?
Федоров молчал, опустив голову. Евсей хотел плюнуть ему в лицо, но его перехватил за шиворот громадной ручищей Гриша Сутырин:
— Пристрелить гада вместе с купчиной этим! Два хорька друг дружки стоят! Разреши, а, командир?
— Разберемся, — коротко бросил Коля. — И за погубленные меха ответят, и за все остальное. Все будет по советской законности и строгости текущего момента. Это они наших ребят без суда щелкали. А мы судить станем.
Он обратился к Солкондор, которая в нарушение приказа не ушла со своими, а все время держалась за его спиной:
— Собери ваших ребят, добрых охотников —надо снарядить погоню за японцем.
Девушка помолчала, обдумывая слова. Ответила с удивлением в голосе:
— Зачем погоня? Если надо — сам придет. Если шибко худой человек — сам тайга погибнет.
— Он враг — понимаешь? Вражеский агент — из Японии!
— Прошлые годы японец, американец — все торговали. Может, он забыл, что теперь нельзя, — пришел. Что мне худое сделал?
Коля в бессилии махнул рукой — классовую сознательность словами не воспитаешь. Ничего, раз комсомолка — рано или поздно поймет.
— Никуда этот япошка не денется. Я его найду и живым приведу. Непременно живым — чтоб люди на него посмотрели!
Но Коля ошибся. Он хотел быстрее установить справедливость, поэтому думал: победа над врагом окончательна и бесповоротна. Но японец был хитер и опытен…
…Человек-тень ускользнул от пограничников, не сумевших отыскать его след. Они не искали его долго, слишком много сил потребовалось, чтобы ликвидировать лагерь заговорщиков. Выставленный ими караул хоть и с опозданием, но успел поднять тревогу. Ожесточенное сопротивление оказали главным образом бывшие белогвардейцы, которые не хотели сдаваться пограничникам. Местные же кулаки бросились врассыпную, пытаясь уйти в гольцы. Их и вылавливали бойцы комендатуры в последующие дни на перевалах.
Человек-тень все это время скрывался поблизости. Он видел гибель своего ударного отряда, хладнокровно наблюдая, как вели к берегу вереницу понурых князьков и тойонов. А когда отвозили пленных в катере на судно, он из своего укрытия различил даже коротконогую фигуру Федорова. Кагэ не спешил покидать берег, как сделал бы иной офицер, чтобы на другом поле боя собрать свежую армию. И его не душила злость, как душила бы борца, проигравшего схватку и жаждавшего отмщения. Его кровь была не столь благородной, и потому мысли его простирались далеко за пределы боевого задания.
Человек-тень не собирался прекращать свою деятельность, как ни клонил его к земле позор побежденного. И чтобы руководители «Гуми» убедились в его надежности, перед уходом на зимнюю явку в Нелькан он решил дать знать о своей добросовестности через океан. Пусть им станет известно — он не хочет расторжения договора. Да, его жизнь по-прежнему принадлежит интересам фирмы.
В один из осенних дней, когда у берега покачиваются первые блестки морского «сала», а в небе тоскливо кричит улетающий на полдень последний косяк гусей, по валунистой косе шла девушка. Берег был пуст, кочевые люди в эту пору потянули тропу глубоко в тайгу — туда, где пастухам предстоит провести гон оленей, а охотникам добывать жирных, нагулявших буюнов и сохатых. Лишь кое-где под ногами попадались забытый клок ровдуги от жилища да объеденный псами хвост юколы. Печально смотреть на холодные кострища, на порванные куски сетей, на следы отшумевшей жизни. Девушка шла медленно, в задумчивости не замечая, как холодная волна порой доплескивала до узорчатого олочика[127]. Душа ее рвалась к снежным гольцам, куда ушел ее народ, но сердце словно рыбьим клеем приклеилось к Учге, а если точнее — к комендатуре. Все лето хотелось ей подойти к одному из пограничников и, сказать: «Возьми мое будущее. С одного года хочу быть твоей швеей, с двух лет — хозяйкой очага, с трех — подругой». Но не может таежная женщина сказать такие слова мужчине, как не может солнце светить ночью. Вот бы добрая удаганка-красавица Аякчан[128] спустилась из верхней Сибир-земли и помогла бедной ангаткан[129]. Впрочем, не бедной — Советская власть дала ей крепкую одежду, новое ружье, ее поселили в теплую избу, где проводит собрание комсомол-ячейка.
Подняв с земли нерасколотую мозговую кость — ай, богато жить стали кочевники, еду бросают, — Солкондор громко крикнула:
— Олкэпу!
Пес на миг замер, обернувшись к хозяйке и показав клыки, затем вновь уткнулся носом в камни. Он почуял что-то необычное: согнутый кольцом хвост его мелко подрагивал, уши ходили из стороны в сторону. Вот он помчался к большим валунам и залился тревожным лаем. На медведя собака брешет часто и зло, на сохатого — редко и глухо, на пушного зверя — звонко, отрывисто. Что она сейчас нашла?
Перепрыгивая с камня на камень, девушка поспешила к валунам. Первое, что она увидела, — зеленую одежду пограничника, испачканную кровью. Потом бледное лицо…
— Микулайкан, — прошептала Солкондор, бросаясь на колени.
Женщины Севера привыкли к делу, а не к слезам. Вытащив начальника комендатуры из расселины на ровное место, Солкондор ножом вспорола гимнастерку. Пулевое отверстие под левым плечом было заткнуто. Вытекшая кровь не сильно засохла — рана была недавней. Девушка приникла ухом к груди: стукнуло сердце. Наложив под гимнастерку травы и перетянув сверху грудь лахтачьим ремешком, Солкондор взвалила Колю себе на спину.
— Хук! — сказала она, присев под тяжестью.
Поскуливая, Олкэпу побежал вперед, будто понимая, что нужно быстрее звать людей на помощь.
…Пограничники бережно внесли командира в казарму, осторожно положили на кровать. Пока фельдшер хлопотал над раненым, не пришедшим в сознание, Гриша Сутырин разговаривал с Солкондор.
— Где ты обнаружила его?
— Гири[130] лежал, Олкэпу почуял. Неладно дело.
— Да уж куда ладнее. Он затемно пошел нерп скрадывать — у нас каждый взял личный план по заготовке на зиму. Его и подкараулили, гады. Говорил — не ходи один!
Гриша горестно махнул рукой. Солкондор продолжала:
— Нур[131] маленький — дырка палец не лезет. Японский ружье, такой таежный люди не любят. Однако отдохнула маленько, идти надо.
— Ты туда не ходи, — предостерег Гриша. — Наши ребята там местность прочесывают — еще на перестрелку нарвешься.
— Моя — эркаэсэм, Микулайкан — эркаэсэм. Наша — смелый люди.
— А вот тут ты ошибаешься. Командир наш — коммунист, — ответил Гриша.
— Однако пойду, — поднялась Солкондор. — Ты гляди, хорошо делай айчин[132] Микулайкан. Коммунист — тоже эркаэсэм.
Дочерью древнего рода Курбэйдэ была Солкондор. Столь древнего, что происхождение его старые люди относили к тунгусам-нюрамни. Не случайно всех старших дочерей отцы в их роду называли Солкондор — шелковолосая, а младших Солкокчон — в шелковом платье. Ведь их предком был родоначальник всех тунгусов отец-солнце Геван, чьи шелковые лучи дарят жизнь.
Младшая сестра не дожила до возраста Солкондор, она умерла от голода. Голодные годы повторялись часто — в тайге прошло много пожаров, поэтому за дальние гольцы ушел зверь, во взбаламученные пеплом ручьи перестала заходить рыба. Когда американцы и японцы стали реже подходить к берегу и привозить спирт, пожары уменьшились. Однако буюны для осеннего перехода уже избрали другие тропы, птицы гнездовались на дальних озерах. От мора, вызванного гнилой хунанча[133], вознеслись в верхний мир братишки Солкондор. Мать и отец пошли далеко в тайгу рубить лабаз для похорон-чуки и не вернулись. Наверное, на них наткнулся злой шатун — тоже голодный. Тогда и взял ее к себе родобой Роман Громов.