Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 48)
Днем небо набрякло мороком и прижалось к окрестным сопкам. Их вершины побелели, а вскоре снежная крупка посыпалась на тайгу. Мокрая одежда сейчас вытягивает из человека последнее тепло, а вместе с ним и силы. Солкондор мягко шагала вниз к долине и размышляла: людоеду нужно перейти на другой берег реки, чтобы там, в безопасности, напиться у огня чаю и высушиться. Иначе он пропадет — через немного времени промокшая меховщина застынет коркой. Знает он это?
Издалека донесся звук выстрела. Слабого сдвоенного выстрела, однако этого было достаточно охотнице, чтобы верно определить: людоед пошел вверх по руслу реки. Он ищет узкое место для переправы. Но зачем стрелять, выдавать себя? Может быть, убил человека, чтобы забрать у него моми[153]? Таежные люди доверчивы, подходят близко, людоеду хватило бы одного патрона. Нет, наверное, в зверя стрелял.
Как известно, и через тысячи преград вода все равно достигает моря. Об этом подумал человек-тень у реки, к которой вывел его ручей. Ибо говорил сэнсей: на дне морском пристанище дракона. Однако человек-тень не хотел идти к морю, на берегу ждала опасность. Путь его лежал только вперед, в тайгу. Но перед ним простиралась преграда, и, пока он будет связывать припасенной на этот случай веревкой плот, туземка его настигнет. Воистину дракон в мелководье — забава для рыбешек. А в том, что за ним увязалась дзакон[154], Кагэ не сомневался. Но кто знал, что у этой дикарки окажется такое хладнокровие и сообразительность? Кагэ мог застрелить ее из винтовки, когда на его старой стоянке она разожгла костер. Однако он привык говорить с собой языком правды. Частый кустарник, разделявший их, мог отбросить пулю рикошетом в сторону. И он послал гудящую стрелу[155], а потом она стала чрезвычайно осторожной, и он лишь зря потерял время, возвращаясь по кругу и отыскивая во тьме огонь ее костра. Грязная дикарка, на что она надеется? Разве он сделал ей что-нибудь плохое? Или кому-либо из ее соплеменников? За все годы пребывания в этом суровом краю, где земля промерзает далеко вглубь, Кагэ ни разу не пролил крови туземца. Туземцы — хозяева здешней земли, а он лишь их гость. Такой же пришелец, как и русские. Вот с ними он в равном положении. По их вине он был много раз кюси-иссё-но бааи-дэ[156]. Взять хотя бы последний случай, когда торговец Федоров привел человека на-о ицувару-ттэ[157]. Нелегко было распознать в нем пограничника, надо отдать должное — Карпов оказался ицуодзай[158]. Однако он мало живет здесь и не знает духа народа, который выражается в языке. Даже если бы переодетый пограничник не проговорился, он все равно выдал себя. Разве дано айносам понимать глубокий смысл старинных японских дзёрури[159]? Нет, потому что им не дано их знать и слышать. И дети ламутов не могут хорошо знать тунгусские предания. Этого не учел Карпов, это преступно пропустил мимо ушей Федоров. Конечно, за столь грубую ошибку торговца следовало наказать. Однако, даже рискуя своей жизнью, Кагэ избежал кровопролития. Может быть, потому, что он не был потомственным военным? Впрочем, он не сожалел об этом. В конце концов Федорова постигла заслуженная кара — видимо, и в предшествующей жизни он был жаден и непочтителен к старшим по положению в обществе.
Рассчитывая, что выше по течению реке положено сужаться, Кагэ отправился искать брод либо завал из сбившихся деревьев.
К берегу реки примыкала обширная марь, образовавшаяся от старого пожарища. Темный, напитанный водой мох затянул ямы и бугры, образовавшиеся от упавших или недогоревших стволов. Из-за молодой поросли, пробившейся на старом пепелище, далеко проглядывалось открытое пространство, курящееся черным дымком. Казалось, нельзя спрятаться на моховище, покрытом лишь кочками и кустами. Из-за частокола обгорелых пней на берег выбрел олень. Шевелящимися ноздрями он ловил воздух. Непогода помешала его поискам важенки, от которой бы его не прогнали сильные противники. Река остановила его, как и человека, притаившегося за гнилым деревом.
Первый выстрел сбил оленя с ног. Но он поднялся и сделал несколько прыжков прочь от опасности. Пуля была слишком мала, чтобы сразу оборвать его жизнь, да и угодила она в брюхо — не в убойное место. Вторая пуля попала в хребет и застряла между позвонков. Олень не умирал, он тянулся вверх, опираясь на бабки передних ног, и мелко дрожал. Человек-тень прыгнул на него верхом, за рога завернул голову и наискось развалил горло ножом.
— Дзуйтё[160]! — пробормотал он.
Да, духи предков вновь спасли Кагэ. Чтобы продвигаться быстрее, он взял с собою мало пищи. Внезапно обрушившийся косэцу[161] сделал его одежду тяжелой, а тело усталым. У него даже мелькнула мысль бросить пояс, в котором хранилась дзандака[162] от денежных поступлений из ведомства сэнсея и из компании «Гуми-бей». Безусловно, Кагэ оставался преданным солдатом императора, но… канкю[163] всегда столь скудно. Это вовсе не бросает тень на высочайшую из величайших исторических фигур современности щедрого императора Иосихито. Разве может комар закрыть крыльями океан? Смешно. Просто сын борца сумо хорошо знает, что из двух рикиси[164] в поединке побеждает лишь один. Но и для него уготовано поражение рано или поздно. Поэтому важно заранее предугадать черный день. Ну, а теперь он пополнит силы свежим мясом, и пояс с золотом останется при нем. Он вовсе не так тяжел, как показалось ночью.
У туземцев человек-тень научился лишь одной полезной вещи — умению есть сырое мясо. Конечно, это не сасими, приготовленное из ломтиков сырой рыбы в Сого. И даже не произрастающие в здешних поймах луковицы куроюри, из которых можно варить весьма недурной суп. Но зимой сырое мясо помогает от выпадания зубов лучше, чем отвар травы каппусакура, — оно дает силы и укрепляет дух.
Разворошив оленю брюхо, Кагэ выбросил внутренности на землю. Вырвав печенку, он принялся жадно пожирать пряные куски. Озноб, поднимающийся от промокших ног, постепенно стихал. По телу разливалась долгожданная теплота. Проклятая туземка, из-за нее он не может задержаться у туши, развести жаркий костер и зажарить огромный ломоть грудинки. Она только и дожидается, чтобы выстрелить ему в спину, согласно обычаю дикарей.
Человек-тень отложил в сторону «арисаку», чтобы стащить тушу в реку. Он не должен оставлять пищу для есите[165], так велит избранная им тактика. Туземка тоже устала, и нельзя давать ей возможность набираться сил у его добычи. Случайно взгляд его упал на моток шнура, лежащий у приклада. Словно первая молния мощным ударом отряхнула от цветов расцветшую в начале лета унохану, пришедшая мысль озарила дальнейшие действия сына борца. Дух отца, воплотившийся в оленя, помогает Кагэ, и с его помощью он выиграет этот рикисэн[166]. Он всегда был почтительным сыном, вот ему и воздается за послушание.
Раскромсав ножом оленьи внутренности, человек-тень обеими руками принялся выгребать из них фун[167] и размазывать по обнаженному мясу. Сделав разрезы под шкурой, он натолкал и туда — но лишь с одной стороны. Привязав шнур к основанию рогов, другой конец он пропустил в кустах за развилку сучка и укрепил на курке винтовки. После этого дал натяжение шнуру, привалил взведенную «арисаку» колдобиной, а шнур забросал мхом. Причем он не очень заботился о маскировке самострела. Повезет — голодная туземка не заметит подвоха и примется переворачивать тушу чистой стороной вверх; заметит — тоже неплохо. Ее ждет другая, более искусная хитрость. Человек-тень назвал ее «кюсо нэко-о каму» — загнанная мышь кошку кусает. Дикарка сама вынудила его на это. Он не хочет убивать, его мечта — ихай[168] из дорогого дерева в просторном собственном доме где-нибудь в тихом пригороде Эдо. А прах его пусть будет захоронен неподалеку, скажем, на кладбище древнего храма Коандзи, где находят покой знатные люди. Что есть жизнь человека, если не краткий миг между возникновением из моря и вознесением на небо? Его дети, уже не провинциалы с юга, а настоящие эдокко[169], будут возносить молитвы священной памяти отца, обеспечившего их сытое будущее на жестокой земле…
Но сначала он должен стать ридзикан[170] в компании «Гуми-бей». Ах, какие подарки понесут ему фунаноси[171], когда по воле владельцев дикого берега и своей собственной он объявит фунадомэ[172]! Ради этого славного дня он многое вытерпел и не намерен задерживать шаг лишь потому, что под ногами путается дикарка. Верно советовал сэнсей: разводишь рыбу — не обращай внимания на креветок. Одна креветка из огромной стаи — это воистину кюгю-но итимо[173], ее исчезновения никто не заметит. Пусть смерть ее окажется легче пуха…
С горьким сожалением разглядывала Солкондор тушу оленя. Так нельзя делать хий[174]. Мясо зверя, погубленного волком, запрещает есть таежный закон — от него можно заболеть и умереть. Но не голод мучил девушку, а жалость по напрасно испорченному добру. По отвисшим губам и выступающему хребту она определила: старый олень, потому не сторожко шел, не успел убежать от опасности. Человек, коли пролил кровь, должен все взять от добычи.
Без труда девушка обнаружила настороженную в кустах винтовку. Она не стала ее брать, только выбросила из нее патроны и спустила взвод. Она подумала, что людоед теперь остался безоружным. Какой глупый тэгэ[175] — хочет без оружия идти по тайге много дней.