Николай Иванов – Восхождение: Проза (страница 45)

Он стукнул палочкой по фарфоровой кружке. Из-под занавески моментально вынырнул Федоров. Скосив глаза в сторону смежной комнаты, японец спросил:

— Что делает?

— Расписка пишет, — горячо зашептал Федоров. — Я подпишу — он золота даст!

— Нельзя стоять ногами в двух исабунэ[121], — заметил Кагэ. Помолчав, он все же счел нужным спросить: — Сорэ ва икура дэс-ка?[122] Сколько?

— Двести тысяча доллар. Золота! — вытаращил глаза Федоров. — Весь князьки побежит за нами, как теленок за матерью!

Японец едва заметно усмехнулся:

— Что дашь ты? Сайко дейкин? Сакана-тору?[123]

— Торговать просит. Концессий на сто лет без пошлин и таможня!

Кагэ по достоинству оценил деловую хватку противника. Двести тысяч кредита вернется с первой же навигацией. К сожалению, этого не понимают чиновники его родной страны. Не понимают и недооценивают силы большевистской власти на побережье. После захвата пограничниками ящиков с грузом для заговора, деловые люди не спешат с новой посылкой, они требуют захвата пограничной заставы. Солидная компания, а скупится на расходы — ведь коммерческий интерес всегда стоит немало денег. Из-за океана легко делать упреки.

И все же — почему туземец безошибочно обратился именно к Федорову?

Склонив голову, человек-тень прошептал несколько слов коопначальнику.

…Евсей трусцой бежал вдоль берега и пытался сообразить: где сейчас может находиться родобой Роман Громов? Шут их знает, этих кочевников, летают как птицы вольные. Эх, а у Евсея жизнь неказанская — приказали старикашку отыскать, значит, вынь да положь. Хоть кого бы из их рода встретить… Важная птица, видать, американский туземец этот. Шпарит по-ихнему — запросто! Может, он и важнее шамана? Хотя какой он шаман — чистой воды япошка, Евсея не проведешь, под Спасском он их вдосталь перевидал. Ну, раз надо непонимающим прикидываться — пожалуйста, ему что. Только бы угодить, громовских кого отыскать… А может, и без них обойтись? Приволочь первого встречного туземца, они все на одну рожу — и сойдет? Кто их разберет, а?

И вдруг Евсея как оглоблей в лоб — Солкондор! Самая громовская и есть, хотя и неродная. На берегу ее сегодня видел. А ну-ка мы ее за жабры.

Через час Солкондор недоумевающе поглядывала то на Евсея, зазвавшего ее в лавку, то на Федорова и незнакомца рядом с ним. Федоров недовольно сопел, а Евсей, закладывая дверь на засов, оправдывался:

— Нету старикашки, откочевал далече. А она с ним до нынешней весны жила. Может, сгодится? А ну! — Сисякин подскочил и тряхнул туземку за грудки.

— Сколько зим ты у него в услужении находилась?

— Туннган[124], — показала пять пальцев девушка.

— Твоя сколько американ учился? — обратился Федоров к сидящему рядом гостю.

— Пять лет, — спокойно ответил тот, мельком взглянув на девушку и тут же отведя глаза. — Видимо, отец взял эту сироту после моего отъезда. Обычаи моего народа — добрые обычаи.

За стенкой тренькнула кружка. Федоров мигом исчез за ровдугой. Человек в туземной одежде спокойно взял из портсигара сигару, вытащил из-за пояса нож, обрезал кончик. Заметив, что девушка не сводит глаз с узкого лезвия, вставленного в рукоять из тугого свитка бересты, сказал:

— Мой друг подарил. Хороший человек.

— Занятная штука, — кивнул Евсей на портсигар. — Подлинный металл? Извиняюсь, а какой пробы?

Ответа не последовало. Евсей сделал для себя вывод — гость точно знатный, несмотря что ламутских кровей. Чего его Федоров с япошкой мурыжат? Или портсигара не видели? Этим нехристям только дай волю…

Появившийся коопначальник прервал его размышления. Пряча глаза и вытирая потные ладони о рубаху, он обратился к Громову:

— Говори на ламутский язык ей, — показал он на девушку. — А ты, Евсейка, громко переводи.

— Что говорить?

— Хоть что. Сказка говори.

…Едва заметно раскачиваясь из стороны в сторону, слушал Кагэ речь за стеной.

Время от времени Федоров поднимал руку с куском мяса, от которого откусывал, стараясь скрыть волнение. Заморский гость замолкал, а Евсей, закатив глаза, выкрикивал:

— Богатырь, значит, отцом своим Ирисмондю называет, а матерью Кукумачан, а его самого, стало быть, Коколдоконом кличут. Дескать, олени друг друга рогами узнают, а я тебя и на одну руку, змея подколодная, не боюсь! Верно, Солкондор?

Солкондор, забившись в угол, оцепенело глядела на рассказчика. Конечно, она в детстве слышала Иркисмэндя-сонин — сказание о подвигах Иркисмонди-богатыря и его потомках, от которых пошел род тунгусов. Однако что от нее хотят эти злые люди? Почему у незнакомца нож Микулайкана?

Утомился рассказчик, взялся рукой за горло. Повел сказание к концу.

— Кида, кида килладий! Вручил Мэнгноникан другу своему подарок и сказал: «Когда алые авахи[125] задумают разорвать все твои восемнадцать ребер, насладиться твоей кровью, пусть он вернется ко мне с той, которая с одного года была швеей, с двух лет — хозяйкой утэна, а с трех лет — подругой Дюгирманди-богатыря. Пусть вспомнит она слово «эркаэсэм». А теперь, называемые друзьями друзья мои, кто принял мой сказ нутром и понял умом, возьмите подарок, какой кому сам в руки придет. Гинэ, гинэ гинекан!

С этими словами он положил на стол серебряный портсигар, горсть сигар и свой нож в ножнах. В один миг драгоценная вещь исчезла за пазухой Евсея, он даже переводить окончания рассказа не стал. Поглядев маслеными глазами на щедрого гостя, скороговоркой пробормотал:

— В опчем, они там все переженились. Точно, Солкондор? А благородного господина сразу видать!

Наших он, туземских, кровей, решил Евсей и отошел в угол любоваться вещью. Федоров же презрительно покрутил в руках бедняцкую рукоять, бросил обратно на стол нож. Сгреб сигары. Солкондор подняла берестяные ножны с клинком, прижала к груди. Произнесла тихо:

— Однако мой след искать будут. Олкэпу сюда людей приведет…

После минутного бормотания за ровдугой Федоров появился со сладкой улыбкой на лице. Протянул на ладони замусоленный кусочек сахару.

— На, кушай. Его торговать пришел, — кивнул он на гостя. — Наша всем товар дает. Уходи.

…Во весь дух мчалась Солкондор в комендатуру. Конечно, она все поняла. Лишь сначала неясно было, о каком подарке Мэнгноникана речь, он ничего не дарил и не говорил таких слов. Но когда тот человек произнес «эркаэсэм» — она все поняла. Мэнгноникан — имя из сказания таежные люди дали Микулайкану. Нож этот — его подарок. Значит, тот человек — его друг, хочет вернуть подарок, чтобы злые враги не убили его. И жену богатыря Дюгирманди в сказании тоже зовут Солкондор! Только где найти Микулайкана, ведь он уплыл с солдатами на корабль, а тот ушел в море!

Напрасно опасалась Солкондор. Ножны, а в них и послание, уже через час находились в руках Коли. Вместе с отрядом он был высажен на берегу, за косой, неподалеку от Учги.

В план операции «Затвор» не входила переписка с агентом. Задача у товарища, прибывшего «Красным Олегом», была иной: выйти через Федорова на главаря и встретиться с ним под любым предлогом. Выяснив его личность и место нахождения, исчезнуть… Насчет личности у Коли были предположения — очень ему не нравился шаман, перепутавший «кимонин» с «кимоно» и глазом не моргнувший при утере символа могущества. Но шаман после того памятного дня в поселке не показывался. И вот депеша: главарь находится поблизости, но может ускользнуть в любой момент.

Прочитав текст и обсудив его с командирами рот, Коля зачитал тут же составленный приказ:

«Ввиду нахождения главаря банды в поселке и захвата им нашего товарища, отряд под моим командованием штурмует лавку Федорова. Первая рота продолжает охрану государственной границы. Вторая и третья вместе с вооруженной дружиной из местного сознательного населения (комсомольцев и приисковых рабочих) локализует в тайге заговорщиков по ранее составленному плану. Исполнять!»

К кооперативной лавке подбирались скрытно. Оказавшегося рядом бывшего красноярского молотобойца Гришу Сутырина начальник комендатуры спросил шепотом:

— А как там этот, настоящий американец?

— Мы его при оленях определили. Все нормально. Чего не спросишь — «Олл райт! Комсомол-ячейка!»

— Вот что, — сказал Коля. — Сперва попробуем без пальбы. Там наш парень — лучшего работника нам чумиканский ОГПУ выделил. Тут сам ляг, а его сбереги — понял?

— Как не понять, — согласился Гриша. — Ну, я побег к заднему крыльцу.

Помявшись, Гриша не утерпел:

— А ловко вы, товарищ командир, с мешками придумали. Ну, в которых песок заместо муки жгли.

Теперь улыбнулся Коля:

— Таскать-то небось тяжело было? Зато на лавочника Федорова вышли. Керосина жалко — всю бочку, гад, на мешки вылил.

…Евсей склонился над связанным «иностранцем», провел пальцем по лезвию ножа.

— Вот тебе и рекесеем! Теперь кончать тебя надо. Нашего японца, брат, не проведешь. Оно, конечно, может, ему и почудилось — я-то не разобрал, греха на душу брать не хочу. А ликвидировать тебя велено, на всякий случай, и никуда тут, брат, не денешься. За подарок, конечно, благодарствуем, век будем вспоминать…

У Евсея от жалости к доброму человеку потекло из носа, он утерся рукавом. Потом решил, что это некультурно, и поднялся из погреба наверх за урыльником. Заодно решил выпить косушку для взбодрения усталого духа.

Глянув из чулана в оконце, он обомлел: возле задней двери крутился на земле Федоров, а дюжий пограничник одной ладонью зажимал ему рот, другой стискивал обе пухлые руки.